,

Помню эти дни

В.Я. АлексеенкоСемьдесят лет назад Клинцы были освобождены от немецко-фашистских захватчиков. С каждым годом становится все труднее отыскать человека, который мог бы рассказать о страшных днях оккупации. Владимиру Яковлевичу Алексеенко скоро исполнится 80 лет, но в его памяти еще свежи многие подробности 25 месяцев оккупации.

Глазами ребенка

— Отец мой был 1896 года рождения, в 1941-м ему исполнилось 45 лет, — рассказывает родившийся 1 января 1934 года Владимир Яковлевич. — В последние годы перед войной он работал помощником мастера в красильном цехе на фабрике имени Ленина. Отец не подлежал призыву на военную службу, но все равно был мобилизован. Собранную группу мужчин отправили пешком до Брянска. Дошли они до села Нижнее, где им сказали, что немцы уже окружили местность. Командир отдал приказ расходиться. Возможно, кто-то пошел к партизанам, но отец решил вернуться домой. В оккупации он работал в совхозе 1 Мая. В его распоряжении была лошадь, бригадир даже разрешал отцу использовать лошадь для личных нужд, например, чтобы привезти домой дров. Очень хорошо помню рассказ отца о лошади. Она была слепая, так как раньше ее использовали для работы в угольной шахте.

Немцы хотели наладить производства, по соседству начала работать шпагатная фабрика. В книге Михаила Черного «Шпагатчики» сказано: «Уже на второй день оккупации города на шпагатно-веревочной фабрике появился новый хозяин — немец Клейн. По всему городу он расклеил объявления об обязательном выходе на работу всех, кто работал при коммунистах».

— Моя мать из династии Камаевых — шпагатчиков. На Зубовской фабрике работали мои дедушка и бабушка, — продолжает рассказ Алексеенко. — Мать была намного младше отца, 1909 года рождения, начала работать простой прядильщицей, а затем стала активисткой, членом профсоюза, была избрана депутатом Брянского областного совета.
До войны мы держали свое хозяйство — свинью и кур. При немцах хозяйство у нас тоже было, с нас брали какой-то налог, но совсем живность не забирали. Отец получал зарплату. Мать что-то выкраивала из старых обносков, шила и продавала на рынке. Бедность в селах была страшная, люди были готовы обменять кусок сала на какую-нибудь куцую душегрейку. Помню, если мать приносила что-то с базара и выкладывала на стол, то это был настоящий праздник.

Во время оккупации, до февраля 1942 года, дети получали 500 граммов хлеба, старики и иждивенцы — один килограмм, работающие — один килограмм двести граммов. Нетрудоспособным и детям жиров, мяса и соли не полагалось. Сначала распоряжением фашистской райуправы ужесточались меры к тем, кто не сдает «оброк» в виде яиц и молока, а затем паек для местного населения был вообще упразднен.
— Начало войны запомнилось тем, как осенью 1941 года на открытых машинах везли пленных советских солдат. Лагерь для военнопленных был устроен в нашем районе, прямо за зданием военкомата. Земля была окружена забором с колючей проволокой. Задняя сторона огорода наших родственников выходила как раз на этот лагерь. Моя двоюродная сестра познакомилась с вольнонаемным переводчиком, пришедшим вместе с немцами. Он не был фашистом, а просто зарабатывал на жизнь тем, что хорошо знал язык. Оставив ее с маленьким ребенком, он ушел из города вместе с гитлеровскими войсками.

Содержание пленных было очень плохое, мы ходили на городское кладбище, где была вырыта братская могила — глубокая яма, куда с наступлением холодов ежедневно сбрасывали по пять-шесть человек. Окоченевшие трупы лишь прикрывали соломой. Упорядоченные захоронения появились позже, после освобождения города. Тогда в Клинцах были устроены и госпитали, куда привозили наших раненых солдат.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.