,


Тамара Мельникова: «Репетиции в молодежном народном театре «Ровесник» шли до шести утра»

Молодежный народный театр «Ровесник» при клубе фабрики имени Ленина не работает уже более пятнадцати лет. Но даже за последние полгода мне не раз рассказывали о нем разные люди.

В частности, о нем шла речь в «Разговоре без микрофона» с Виктором Куриловым, который тоже играл в этом театре. Все, кто мне рассказывал о «Ровеснике», в восторженных тонах отзывались о главном режиссере театра Тамаре Мельниковой. И это касалось даже тех ее актеров, которые пробыли в театре не такой уж продолжительный срок. В отличие от подавляющего большинства гостей нашей рубрики, с Тамарой Александровной я не был ранее знаком. Более того, никогда не видел ее. Но ждал встречи с большим нетерпением. И не зря…
Скажем прямо: Тамара Александровна не сразу согласилась на интервью, изначально сославшись на то, что «Ровесника» уже давно нет, поэтому разговор может быть не слишком актуальным. На помощь пришла одна из ее воспитанниц, и Тамара Мельникова дала добро. Связь со своими актерами (она подчеркнуто не называет их учениками) она держит неразрывную. Наша встреча в квартире театрального режиссера прошла не тет-а-тет — на ней были актеры ее театра Андрей и Людмила Шевченко, а также Марина Вольдемарова. Тамара Александровна подготовилась к встрече гостей — испекла капустный пирог. Поэтому нашу встречу во всех смыслах можно было назвать капустником.
В ходе общения всплыло несколько интересных историй. Некоторые из них оказались открытием для Тамары Александровны. Особенно интересными были рассказы о ночных репетициях народного молодежного театра. Например, Людмила Шевченко поведала любопытную историю. Когда у нее был маленький ребенок, супруг продолжал играть в театре. Однажды он ушел на репетицию часов в пять вечера и долго не возвращался. Когда перевалило далеко за полночь, молодая мама забила тревогу. Она положила малыша в коляску и вся в слезах направилась в сторону клуба имени Ленина. И тут навстречу ей по улице Ворошилова идут муж Андрей и Тамара Александровна. Оказалось, что репетиция сильно затянулась, а возможная сцена ревности отпала сама собой по ненадобности. Сейчас Людмила вспоминает об этом эпизоде со смехом.
К встрече Тамара Мельникова и ее актеры подготовились основательно. Они подготовили целый архив материалов — фотографии, «программки», вырезки из газет и журналов. При этом режиссер подчеркивает, что архив она не собирала — остались только некоторые материалы. Были видно, с какой любовью и уважением относятся все актеры к своему наставнику. Все в один голос говорят о необыкновенной атмосфере, которая царила в молодежном театре. И все крайне сожалеют, что он прекратил свое существование. Но об этой печальной странице истории театра «Ровесник» мы поговорим во второй части «Разговора без микрофона». А сегодня беседа пойдет о роли театра в жизни человека, о становлении «Ровесника», о спектаклях. Затронем мы и биографию Тамары Мельниковой.

— Тамара Александровна, мы с Вами встречаемся накануне Всемирного дня театра, который отмечается 27 марта. Этот праздник проходит под девизом: «Театр как средство взаимопонимания и укрепления мира между народами». А может ли театр нести в себе такую функцию, как укрепление мира между народами?
— Театр может все. Он может играть и движущую роль, но может и отрицательную роль в сознании человека. На театре можно вырастить самых удивительных людей, но можно вырастить и преступников. Есть и другой момент — например, театр приезжает в другую страну и играет спектакль на своем родном языке, непонятном публике. Собирается полный зал, но люди, даже не зная языка, прекрасно осознают, что происходит на сцене, заражаются этими эмоциями.

— Мне показался актуальным этот вопрос в свете непростых нынешних отношений между Россией и Украиной, между двумя братскими народами. Может ли театр способствовать налаживанию отношений?
— В первую очередь надо создать возможность, чтобы люди могли приезжать друг к другу со спектаклями и концертами. Если этого не произойдет, как тогда театр может помочь? Здесь нужна политическая воля. Между людьми конфликтов нет. Многие украинцы живут в Клинцах, многие русские уезжают жить на Украину и сейчас.

— В чем для Вас главная ценность театра как общественного явления?
— Театр — это не просто зеркало общества, а явление, способное не только говорить о проблемах сегодняшнего дня, но и видеть хотя бы на полшага вперед. Именно такие театры являются общественным явлением. Это «Таганка» (бывшая), «Ленком», «Табакерка», театр Корогодского, театр Додина. А еще театр — это «организм», который формирует человека. Он учит думать, не бояться высказывать свое мнение. Об этом я могу судить и по своей работе с моими учениками. Мы всегда разговаривали и до спектакля о нем, и после спектакля. Театр — это игра, в которой человек проживает много жизней. Опять же могу судить об этом по своим ученикам. Прожив в театре много жизней, они расширили свой интеллект, научились видеть разные выходы из сложных жизненных ситуаций. Думаю, что работа в театре сыграла свою роль в том, что ребята пытались найти свое место в жизни в непростые времена после распада СССР. И многие из них смогли найти свое место в жизни, состояться в профессии и развиваться в новой реальности.

— А с точки зрения влияния театра на зрителя?
— А это параллельно. Человек приходит в театр и смотрит спектакль, проживая с актерами их сценическую жизнь в предлагаемых обстоятельствах. Театр делает жизнь человека более богатой — расширяет его знания о мире, о стране, о человеке.

— Должен ли театр иметь цензуру на государственном уровне или достаточно самоцензуры режиссера и актеров?
— Однозначно ответить на этот вопрос невозможно. С одной стороны, цензура убивает театр. Она не дает ему развернуться, мешает заявить то, что он хочет показать зрителю. Но, с другой стороны, театр может быть агрессором. Предполагаю, что сейчас есть такие театры. И вот здесь цензура не помешала бы.

— Расскажите о тех случаях, когда цензура мешала Вам осуществить задуманное.
— Мы играли спектакль «Раненые» — достаточно достойный спектакль. Он рассказывал о Великой Отечественной войне. Но он не работал исключительно на ура-патриотизм. Он говорил, что война — это не только, когда надо бросаться грудью на амбразуру, но это и боль, и потери, и сломанные судьбы. Но наш горком партии посчитал, что это непатриотично. В Клинцах мы его сыграли, а в Брянск нас не выпустили. Это был единственный год, когда мы не поехали в Брянск со своим спектаклем.

— Когда Вы последний раз были в столичном театре, на каком спектакле?
— Это было в прошлом году. Я могу рассказать, но, может быть, не надо об этом писать (смеется).

— Писать надо. Я уже догадываюсь, что спектакль Вам не понравился. Верно?
— Более того, я ушла с него, не досмотрев до конца. Это был Дворец культуры имени А.М. Горького в Санкт-Петербурге, недалеко от которого живет моя дочь. Меня пригласили на спектакль. Я согласилась, потому что ни разу не видела вживую на сцене Михаила Боярского. Не помню, как называется пьеса, не помню и автора. Это перевод с иностранного языка, комедийная пьеса. Она оказалась «невкусной». Боярский играл со своей женой. Еще в спектакле играл Сергей Мигицко. Там рассказывалось о любовных перипетиях двух пожилых пар (речь идет о спектакле «Интимная жизнь» с участием М. Боярского, Л. Луппиан, С. Мигицко, А. Алексахина — прим. авт.). Я не могла это смотреть и ушла. И не я одна ушла тогда из зала.

— Давайте перенесемся в Ваше детство. Где оно прошло? Расскажите о семье, в которой родились.
— Я родилась в 1942 году в Куйбышеве. Ныне это Самара. Мои родители Нина Григорьевна и Александр Федорович работали на авиационном заводе, который в 1941 году был эвакуирован из Москвы. Эшелон со всем оборудованием завода и людьми был выгружен, по сути, в чистое поле. Нужно было обустраивать рабочие места и расселять людей. Родителей подселили к немецкой паре — в Куйбышеве тогда жило много поволжских немцев. И в этом доме родилась я. Мы жили там, пока родителям не дали комнату. Помню, мама рассказала трогательную историю, которая произошла на ее рабочем месте. Она тогда была в положении. Работали на заводе подолгу без перерыва, обед приносили прямо в цех. У мамы случайно упала тарелка с супом. Рабочие, которые были рядом, отлили каждый по ложечке из своих тарелок, и мама не осталась голодной. Потом мама часто вспоминала об этом, рассказывая о военном времени. Отец у меня был очень интересным человеком — он не воевал, имел бронь. Папа собирал моторы военных самолетов для фронта. Отец умер давно, мама — девять лет назад. В Куйбышеве я жила до 1953 года. Потом мы переехали в Брянск, где я окончила среднюю школу и поступила в театральную студию при театре. Из нас готовили руководителей театральных коллективов.

— Почему переехали в Брянск?
— В Брянске было лучше с жильем. К тому же это мамина малая родина, она хотела жить в Брянске.

— Помните послевоенное время?
— Я жила далеко от войны. Я помню, как в Куйбышеве пленные немцы рыли лопатами траншеи под фундамент. У них были серо-зеленые пилотки без знаков отличия. Помню, как они играли на гармошке, а мы, дети, бегали смотреть на них. Не могу сказать, что мое послевоенное детство было голодным. Родители работали на заводе, нормально жили.

— Вы окончили театральную студию в Брянске, а затем?
— Вернулась в Куйбышев. Там учился родной мамин брат, которого она нашла после войны в детдоме. И у меня была сильная ностальгия по городу детства. Мамин брат, почти мой ровесник, в то время учился в политехническом институте, рассказывал о нем в восторженных тонах, уговорил меня пойти туда учиться. Я поступила на подготовительные курсы, начала заниматься. Дядя часто рассказывал про детский дом, в котором рос. Это был детдом, о котором плохо не говорят. И однажды решил познакомить меня с бывшей заведующей этим учреждением, которая на тот момент уже руководила Домом пионеров в Куйбышеве. Дядя говорил: «Она мне была как мать». Пришли к ней, дядя рассказал о том, что я окончила театральную студию. Она попросила, чтобы я что-нибудь прочитала. Когда я закончила, то услышала: «Знаешь что, Тамара, иди-ка ты ко мне в Дом пионеров руководителем театрального коллектива» (смеется). Я закончила все свои технические дела и стала работать в Доме пионеров. Мой первый спектакль назывался «Урок дочкам» Ивана Андреевича Крылова. Среди зрителей оказался преподаватель куйбышевского культпросветучилища. После спектакля он подошел ко мне и предложил учиться. Пообещал взять сразу на третий курс. Я согласилась, ведь студия в Брянске — это даже не среднее образование. Через два года я окончила училище, параллельно работая с коллективом в детском клубе «Победа». В Куйбышеве я вышла замуж и родила дочь Аню. Но с мужем семейная жизнь не сложились. Вернулась с дочкой в Брянск, к маме под крылышко. Живя в Брянске, я поступила в Московский институт культуры на театральное отделение (на заочное отделение). Одновременно работала художественным руководителем Дворца культуры БМЗ. Оттуда меня пригласили в областной дом художественной самодеятельности. Работая в этом учреждении, я ездила по командировкам по всей Брянской области, консультировала агитбригады и театры. Клинцы произвели на меня огромное впечатление. В то время это был культурный город с семью-восемью работающими клубами. В 1972 году Евгений Мартыненко, директор клуба фабрики имени Ленина, который сейчас называется городским Домом культуры, пригласил меня к себе на работу и предложил создать театральный коллектив. Я приняла приглашение.

— Почему?
— Помимо того что мне понравился город, был и жилищный вопрос. В Брянске я жила с мамой и братом, а в Клинцах мне пообещали отдельную квартиру. И в 1974 году дали ее. В тот же год я вышла замуж. Спустя три года родился сын Петя.

— Давайте освежим в памяти, с чего все начиналось. Как удалось собрать труппу и поставить первый спектакль?
— Я пошла в третью школу и набрала ребят, старшеклассников, с которыми мы поставили наш первый спектакль «Город без любви» Льва Устинова. Кстати, мое обучение на Московском институте культуры не окончилось. Мы каждый год ездили со своими спектаклями в Брянск. На эти фестивали приезжали профессиональные режиссеры из Москвы. Не самые известные, но хорошие специалисты. Они обсуждали спектакли, давали советы и возглавляли жюри фестиваля. С определенного момента наши спектакли постоянно становились лауреатами фестиваля. И вот однажды меня пригласили в режиссерскую лабораторию в Ленинград. Руководил ею известный режиссер-новатор Зиновий Яковлевич Корогодский. Он был главным режиссером Театра юных зрителей имени А.А. Брянцева. Институт культуры дал мне всестороннее образование, а практика у Корогодского позволила мне развиваться. Я училась в его лаборатории более десяти лет. Считаю, что выросла как режиссер именно на его спектаклях и лекциях. Нас было около 30 человек — режиссеров народных театров из разных регионов страны. Нас собирали три раза в год. Занятия проходили в театре Корогодского и на базе народных театров — участников лаборатории. Мы смотрели и обсуждали спектакли ленинградских театров, встречались с другими режиссерами. И два раз в год мы ездили в театры режиссеров — участников нашей лаборатории. Поэтому я имела такую счастливую возможность объездить всю страну — всю центральную часть России — Орел, Смоленск, Курск, Тула и т.д. Летали даже в Ангарск, откуда ездили на автобусе на экскурсию на озеро Байкал. В Никеле тоже были — это пограничный закрытый поселок городского типа за Мурманском. Приехали туда в полярную ночь. Нас там даже досматривали пограничники. Были в Грузии и Абхазии.

— Сколько длились эти поездки?
— Если не считать дороги, то были везде около недели. А вот в Клинцы наша лаборатория не приехала — не успела. Должны были приезжать к нам, но тут случилась авария на Чернобыльской АЭС. Поездку отменили.

— Сейчас весь Ваш рассказ кажется, не побоюсь этого слова, диким. Сейчас просто невозможно представить такую ситуацию, чтобы на такие стажировки где-то нашлись деньги.
— Да, тогда деньги выделялись. Все поездки и встречи финансировало Всесоюзное театральное общество. Оно работало с профессиональными театрами, но было и отделение народных театров, в котором трудились две милые женщины. Они имели возможность даже присылать педагогов в народные театры. В наш молодежный театр в Клинцах приезжал педагог по сценическому движению. И все это оплачивалось.

— Сейчас есть такая практика в том или ином виде?
— Лаборатория давно закрылась… Думаю, что в наше время такой практики нет. Сейчас все должны оплачивать родители.

— В Ваш театр приходила на репетиции молодежь со всех концов города, даже из школ, которые были далеко от Стодола. Чем он так привлекал ребят?
— Жизнью внутри театра, атмосферой, общением, возможностью попробовать себя на сцене. А мои актеры приводили своих друзей и знакомых.

— Сколько насчитывала труппа?
— Около 30 человек. Иногда больше, иногда меньше, но старалась занять всех актеров. На одну роль могли распределяться два-три человека. Новенькие начинали все с освещения спектакля — работали с прожекторами.

— Как Вам удавалось раскрывать талант школьников?
— Сразу брала их в работу. Я всегда говорила — неспособных детей не бывает. Начинали с маленьких актерских работ, постепенно вырастая в актеров, способных играть и главные роли.

— С какого возраста к Вам приходили дети?
— Всего было две группы — младшая и старшая. Младшая — это 5-7 классы, старшая — начиная с 8-го класса.

— Расскажите про Ваше театральное кафе.
— На определенном этапе возникло желание пообщаться со зрителем за чашкой чая. В театральном кафе мы могли обсуждать просмотренный спектакль, показывать фрагменты будущих спектаклей, проводить поэтические вечера, рассказывать о творчестве художников. В театральных кафе отмечались праздники. К ним готовили сценки, писали юмористические стихи, песни и пародии. Во время выступлений ребята могли и импровизировать. Но я к кафе не имела почти никакого отношения. Это все делали мои интеллектуальные ребята. У меня есть «программка» театрального кафе 1980 года. Я Вам назову темы, но не все они были воплощены: «Я все равно паду на той, на той далекой, на Гражданской» — поэзия 20-х годов; «Обыкновенное чудо» — 80 лет со дня рождения Е. Шварца; «Муза в двух измерениях» — о творчестве художника Чюрлениса и т.д. Еще был рассказ об удивительной художнице-самоучке Наде Рушевой, которая умерла в 17 лет. Ее картины есть даже в Третьяковской галерее, в других музеях. В нашем кафе рассказ о ней назывался так: «И умирает над юностью кружево — милая девочка Наденька Рушева»… Кафе перестало существовать, когда у нас все перевернулось в стране, и из театра ушли взрослые ребята.

— Поговаривают, что репетиции шли до четырех утра. Это правда?
— Это мало сказано (смеется). Бывало и до шести утра репетировали. Никогда не хватало времени — перед премьерой у нас всегда были ночные прогонные репетиции со светом и музыкой. Но самое главное — тогда это было в порядке вещей. Если мне говорили, что мама не пускает на ночную репетицию, то я отвечала: «Разговаривайте с мамой. Найдите такие убедительные слова, чтобы мама поверила и отпустила». Сейчас с высоты времени я думаю, что сама бы не пустила своего ребенка на ночную репетицию в молодежный театр, где взрослые ребята. Но тогда крайне редко кто-то пропускал репетиции по ночам. Зато, как рассказывают теперь уже мои ученики, под эти репетиции они могли улизнуть из дома. Я тогда была в святом неведении (улыбается). Бывало, что они отпрашивались до 3-4 ночи у родителей, а я отпускала их раньше. Тогда они шли на природу, на шашлычок.

— Как обстояло дело с дисциплиной в театре?
— У нас была банка, куда клали штраф за опоздание — десять копеек за минуту. Но этим всем занимались ребята, я к этому отношения не имела. Потом эти деньги тратились на театральное кафе, например, чтобы накрыть сладкий стол. Также в эту банку платили штраф за нецензурную речь. Вот тут уже я брала инициативу на себя. Если слышала мат, то жестко-жестко предупреждала, могла даже выгнать из театра.

— У вас в труппе царила демократия или авторитаризм?
— Авторитаризм, у меня по-другому быть не могло. И это естественно для режиссера.

— Сколько спектаклей ставили в год?
— Один спектакль и несколько программ театрального кафе. Начинали репетировать спектакль осенью, а выпускали весной. Но спектакли были большие — по два акта. Они шли более двух часов. Сейчас уже такие не ставят. Показывали спектакль по несколько раз — премьера и еще 3-4 раза. Потом мы обязательно ездили каждый год на фестиваль театральных коллективов в Брянск. И даже один раз, в 1988 году, ездили в Москву на второй Всесоюзный фестиваль со спектаклем «Терех» по пьесе Семена Злотникова. Со вступительным словом на фестивале выступили Василий Лановой и Михаил Ульянов. Главную роль в нашем спектакле играл Виктор Савенок, который, к сожалению, уже ушел из жизни. О нас тогда написали даже в центральной прессе (в доказательство Тамара Александровна показывает вырезку из журнала того времени — прим. авт.). Сама по себе пьеса необычная — главный герой, молодой человек, постоянно попадает в неприятные ситуации, делая людям добро. Например, захотел девушку через дорогу перевести, а его не так поняли — скандал! В конце спектакля он погибает. На тот момент эта пьеса была, как выстрел.

— Как вы оказались с «Терехом» в Москве?
— Сначала прошли зональный отбор в Брянске, где были театры из Калуги, Орла, Смоленска и других городов. Мы единственные отобрались в Москву. Есть спектакли актерские, а есть режиссерские. «Терех» — спектакль режиссерский. Он состоял из множества эпизодов. Они были достаточно яркие, о чем можно судить даже по фотографиям из журнала, которые я Вам показала. Оформление спектакля было графическим, большое значение играли музыка и свет. Например, натягивали кулису под углом, что создало определенный ритм и графику спектакля. Декорации были минимальными. Если действие происходило на крыше, то там была только одна труба, в городе — одна телефонная будка и люди-люди-люди. Свет и музыка давали четкий ритм спектаклю. Не могу сказать, что это было новаторством, но спектакль произвел впечатление. Один театральный критик из Москвы назвала «Терех» спектаклем XXI века.

— Давайте вернемся чуть назад. «Весенний день 30 апреля» — спектакль, который произвел фурор. Расскажите о нем подробнее.
— Не сказала бы, что фурор, но он произвел на зрителя приятное впечатление. В статье его назвали спектаклем на трех ступеньках. Действия происходят в подвале, поэтому из всего оформления были только три яруса ступенек и свет. Ребята играли убедительно, в спектакле была интересная сюжетная линия, необычное оформление. Наверное, поэтому нашему театру и дали звание народного после этого спектакля.

— Какой из Ваших спектаклей считаете лучшим, самым дорогим для себя?
— Назову «Альпийскую балладу» по одноименному произведению Василя Быкова. Это был, кажется, 1985 год. Главные герои — юноша и девушка — были сильной актерской парой. Елена Слатина потом окончила театральный институт, играет и сейчас. Молодого человека играл Геннадий Зубарев. Потом он стал заниматься музыкой и бизнесом… Главное умение моих ребят — на сцене они органичны, правдивы, могут импровизировать. За много лет работы в театре они этому всему научились. Помимо «Альпийской баллады» я бы также выделила спектакль «Мечта о Михееве» Рудольфа Каца, спектакль по повести Феликса Зальтена «Бэмби», на котором мы впервые использовали мешковину для оформления костюмов персонажей. Также впервые тогда использовали канаты, которые покрасили и сделали из них лианы. Был еще один необычный спектакль: «Авария — дочь мента».

— Ничего себе! Он вышел по мотивам знаменитого фильма?
— Нет! Он вышел примерно за полгода до киноленты. Мы поставили его по киносценарию.

— А как к Вам попал киносценарий еще не вышедшего фильма?
— Кто-то из ребят принес. Все были читающие, а киносценарии тогда печатались в журналах.

— Сейчас не укладывается в голове, что киносценарий мог быть опубликован до выхода на экран фильма.
— Тогда это было в порядке вещей. Андрей Шевченко там играл одного из главных героев — отца Аварии. Кстати, фильм я так и не посмотрела. А ребята смотрели, но говорят, что после спектакля от фильма осталось неоднозначное впечатление. То же самое говорили и зрители нашего спектакля.

— А как показали на сцене автомобильную погоню?
— Это было самое сложное — мы очень долго думали, как показать эту сцену. И придумали — это произвело впечатление на зрителей. Я достала настоящее водительское сидение и автомобильный руль. Мы пустили прожектор от машины в зал. Когда героя Андрея убивали в конце спектакля, то в зале это вызвало взрыв эмоций. А в фильме финал, как мне рассказали тогда, другой — не столь печальный.

— Как Вы выбирали произведения, по мотивам которых будут ставиться спектакли? Это был Ваш единоличный выбор или Вам кто-то помогал?
— Окончательное решение, конечно, было за мной. Если пьесу предлагала я, то было понятно, что у меня есть твердое намерение ее поставить. Но были и случаи, когда выбирали из нескольких вариантов, обсуждали все вместе.

— В то время в театр людей не нужно было загонять из-под палки, как сейчас. Неужели столь разительная перемена случилась исключительно из-за появления новых развлечений — Интернета, развития ТВ и т.д.? Или все-таки это связано и с уровнем самого театра?
— Если говорить о нашем театре, то нельзя сказать, что к нам валили валом зрители, увидевшие афишу. Конечно, приходили друзья моих актеров. Я договаривалась, чтобы на спектакль организованно приходили ребята и из школ и училищ. С другой стороны, влияние Интернета отбрасывать нельзя. Безусловно, он кардинально изменил нашу жизнь и наши интересы. Он вытеснил все и затянул всех. Это настоящая болезнь, от которой тяжело избавиться. Сейчас дети сидят на концерте, на который им купили билет, и им неинтересно, что на сцене. Например, поет Марина Девятова, а подросток «щелкает» себя и выкладывает в Инстаграм.

— Вы ведь и сами активный пользователь Интернета. У Вас есть страница в соцсети.
— Я ей практически не пользуюсь, захожу редко. А Интернет я освоила, пользуюсь им активно, как и в целом компьютером. Освоила Интернет еще семь лет назад — в 70 лет.

— Новостную информацию получаете больше из Интернета или из телевизора?
— Из Интернета. Телевизор включаю редко. Когда я дома, то что-то должно работать. Когда у меня за сорок дней разом не стало мамы и мужа, было жутко. Правда, со мной тогда был одиннадцатилетний внук Влад. Но вскоре он уехал жить к маме в Петербург, и я осталась одна. Включала телевизор. С тех пор, когда я дома, он работает фоном. Иногда смотрю по нему исторические фильмы. А в Интернете слушаю начитанные книги, пользуюсь скайпом, электронной почтой.

Жора КОСТАКЕВИЧ, фото автора

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

2 Один комментарий

Напишите отзыв
  1. Спасибо большое за это интервью с удивительным человеком и режиссером многих судеб Тамарой Александровной Мельниковой.Мне посчастливилось знать ее и немного прикоснуться к ее таланту режиссера и просто человека,влюбленного в свое дело и всецело преданного ему .

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *