,

Владимир Федосов об уходе из областного СМИ: «Надоело писать про «надои сахарной свеклы»

Владимир Федосов мало знаком клинцовскому читателю. Зато в Брянске его знают многие, в первую очередь, как человека, чья жизнь связана с музыкой, причем связана абсолютно с разных сторон — Владимир является участником группы, занимается организацией концертов. А самое главное — он пишет потрясающие тексты о музыке и делает интервью с различными музыкальными исполнителями, которые интересно читать, даже если вы совершенно далеки от такой музыки. Многие читатели впервые услышат названия этих групп. Многие из них так и останутся известными только кругу любителей неформальной музыки. Однако именно Федосов несколько лет назад написал едва ли не первый материал о группе, которая прошлой осенью выступала в самой рейтинговой программе нашего ТВ на Первом канале (видео по ссылке www.youtube.com/watch?v=HOl9PRToVfo).
Подробнее о музыке, в том числе о поп-культуре, мы поговорим во второй части интервью. Также мы затронем литературную часть жизни Владимира, поскольку он пишет очень интересные стихи и даже книгу. А в первой части «Разговора без микрофона» с Владимиром Федосовым речь в основном пойдет о журналистике, его работе в церкви, а также о семье. Буквально за пару дней до интервью я узнал, что у Володи очень даже близкая связь с Клинцами…

— Владимир, изначально ты был приглашен в нашу рубрику, если называть вещи своими именами, по блату, попросту из-за знакомства со мной. Я давно думал сделать интервью с тобой, но все герои «Разговора без микрофона» либо родились и выросли в Клинцах, либо хотя бы часто бывают в нашем городе. А тебя, как мне казалось, с Клинцами ничего не роднит. Но тут я вдруг выясняю, что это не так… Расскажи читателям, что связывает тебя с Клинцами?
— В Клинцах не доводилось бывать еще с прошлого тысячелетия, времен Ельцина и Лодкина, но этот город для меня важен. Без него я бы хоть, возможно, и появился на свет, но совсем другим человеком. Отсюда родом Александр Николаевич Федосов, мой отец, и его родственники, включая деда Николая Моисеевича — бывшего главу РГУ и человека, строившего легендарное «Затишье».

— Когда последний раз видел отца и где он сейчас?
— Двадцать лет назад отец последний раз появился на пороге нашей с мамой квартиры. 1999 год вступил в апрельскую фазу, мне неделю как исполнилось девять, и отец последний раз проявил то, что я называю «патеринским инстинктом». Мы пару часов кружили дворами, неловко, будто чужие, беседовали о любимых кассетах и книгах, а затем свернули в «Электронику», где папу разбил приступ щедрости, вылившийся в покупку четырех дисков для Playstation. Сейчас неловко признаваться, но три из них, включая Final Fantasy (целиком на японском, в то время еще не весь пиратский рынок был локализирован), я вскоре обменял на что-то лучшее. Связи с отцом я не поддерживаю и, не сочтите ветхозаветным Хамом, не чувствую. Да и с чего чувствовать? Столько лет порознь прошло. В мои шесть он ушел из семьи, и я четко запомнил этот день. Отец что-то кричал, мать что-то кричала в ответ, было страшно. Потом папа хлопнул дверью и уехал в Клинцы. А я сидел в углу на кухне, качал ногами и про себя думал: «Наконец-то стало тихо».

— Даже учитывая, что твой отец вел не самый правильный образ жизни, фраза «я ничуть не обломался от его ухода» звучит немного странно. Неужели ты ни разу не пожалел, что рос без отца?
— Может быть, пару раз, но не ручаюсь. Наше поколение вообще сплошь безотцовщина, но моя семья, в отличие от множества других, хотя бы не испытывала острой нужды. С ролью отца семейства по тем временам неплохо справлялся молодой еще дед — довольно известный персонаж старой журналистской гвардии, некогда ковавшей славу бесславно почившего ныне «Брянского рабочего». Не в последнюю очередь благодаря ему я с младых ногтей четко осознал, что хочу писАть. Отец же подспудно привил вкусы к кино и вообще поп-культуре, чем, как я осознал лишь недавно, тоже значительно повлиял на самобытность отрока Владимира.

— Расскажи немного о маме.
— Моя мать, Наталья Витальевна, цитируя поэта Енотова (он, правда, о другой женщине писал, ну, не суть) — «великая святая женщина», наравне с бабушкой. У нас в семье между поколениями относительно небольшие, примерно в двадцать лет, расстояния, и оттого о конфликте поколений речи никогда не шло — мы прекрасно понимаем друг друга и поддерживаем теплые отношения, хотя и живем отдельно уже более двенадцати лет. Мне очень льстит, что они читают мои статьи и стишата (хотя некоторые особенно мрачные я бы им все же не показывал) и всячески поддерживают. А еще, возвращаясь к тезису о великой женщине, три года назад мать родила дочку. Так что в 26 лет к списку моих регалий добавился титул старшего брата.

— Твои посты «ВКонтакте» стали для меня отличным подспорьем в подготовке к интервью. Начнем с поста о детстве, который был написан к фото, где ты стоишь задумчивый: «Унылым дерьмом я уже тогда был: пока приглашенный в садик фотограф искал нужный ракурс, душу Вовы охватил первый в жизни сплин. Облокотившись о березу, он совсем забыл, зачем появился здесь, и устало смотрел на веселящихся рядом детей, сбившихся в кучки. Мать потом отругала, что запорол фото, а я продолжал рыться в себе глубже и глубже. Ну и, собственно, так и продолжил». Ты хорошо помнишь себя в детстве?
— Недавно перечитывал «Птичью гавань» Евгения Алехина и в очередной раз поймал себя на мысли: у любого интересного человека должно быть насыщенное детство. Бунтарское, вдохновленное, яркое — на зависть всем безвозвратно остепенившимся взрослым. А у меня взрослая жизнь, напротив, оказалась интересней детства. Типичный «ботаник», без друзей, страстей, вредных привычек и мальчугового криминала. Только кассеты, книги и первые неловкие попытки сочинительства. В одиннадцать лет под впечатлением от «X-Files» внезапно взял в руки тетрадку и за два вечера сочинил первый фантастический рассказ «Черная шкура» о призрачном волке-циклопе и его кровавых бесчинствах в деревенской глубинке. Мистика, оголтелые культисты, жертвоприношения, киднеппинг и откусывание голов людям и КРС. Рукопись до сих пор хранится где-то в закромах семейных архивов. Потом из рассказа выросла целая «франшиза» — где-то 6-7 историй о криптозоологии, разрушениях, стрельбе и насилии, короче, b-movies во всей красе. В общем, с фантазией и дурным вкусом все было хорошо уже тогда.

— С какими оценками окончил школу и куда поступил после нее?
— Школу, точнее, лицей (тот самый, который «номер один» в Брянске), окончил с «тройками». Для формата 45-минутной пробежки по знаниям у меня слишком высокий «пинг», мозгу для комфортной работы требуется гораздо больше времени. Например, даже сейчас ему на создание листа адекватного текста требуется порядка 5-6 часов свободного времени. Так что чисто технически я был способен учиться лучше, но в других условиях. Я некомфортно себя чувствовал в классных комнатах — друзей не было, вредными аддикциями вроде курения или выпивки, привычно сплачивающими людей пубертатного возраста, не промышлял, да и модную музыку, будь то Rammstein, Eminem или «Король и Шут», не признавал. Не потому, что считал плохой, просто в гуле массового восторга не мог расслушать самой музыки.
Зато тратил гору времени на самиздат: вначале делал «газету» (+/-12 листов формата А4 на скобах) «Апрель», а позднее, лучше освоившись в Adobe PageMaker, принялся клепать авторские сборники стихов и прозы. Не помню, сколько выпусков пережил «Апрель», а вот разных сборников наклепал полторы дюжины. Самый успешный — с поэмой «Битва под Прохоровкой» издал в 13 лет — суммарный тираж с допечатками составил порядка 100 копий.
Собственно, меня так и воспринимали: да, интроверт, да, троечник, но зато увлеченный и творческий. После учебы планировал поступать на журфак, но тамошние преподаватели, а также отдельные работники профессии рекомендовали получить более специфическое образование, чтобы не только уметь грамотно излагать мысли, но и «иметь в рукаве козырь» в виде дополнительных знаний. Религия показалась мне наиболее интересной сферой, и, едва узнав из «АиФ» о том, что в БГУ на базе истфака создана специальность «теология», пропел себе под нос знаменитый мотив: «Значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога».

— Ты работал в церкви. Как попал в храм, что входило в твои обязанности?
— В церковь работать я пошел не по объявлению — ни на какой Headhunter лезть не пришлось. У меня с работой вообще всегда так — сама в руки идет. В конкретном случае — после защиты диплома мне и еще паре людей из группы предложил рабочие места небезызвестный протоиерей Александр (Слюнкин) — в епархии планировалось создание нового отдела. Но у наших епископов и митрополитов есть характерная черта: создавать громкие проекты и никогда не доводить дело до конца либо максимально выходить за дедлайны своих же анонсов. Так было с теологией в БГУ (в 2007 году епархия обещала едва ли не поездки в Израиль на раскопки, но, выделив энное число книг в библиотеку, остыла к затее и самоустранилась), Успенским собором Свенского монастыря (его обещали сдать еще в 2014 году, к маю, если мне не изменяет память) и прочими. Так получилось и с этим отделом.
Так меня пошвыряло подобно мячику для пинг-понга, и я оказался в издательском отделе — верстал еженедельник «Брянские епархиальные ведомости», подбирал материал, занимался правкой и воевал с начальником отдела за зарплату — официально брать на работу он меня не хотел, да еще и постоянно юлил по поводу денег. На последнюю зарплату, которую пришлось выбивать полтора месяца, купил себе колонки к hi-fi-стереосистеме и весь вечер гонял на репите Bad Religion. А вскоре ушел вовсе. В понедельник ушел, а в четверг уже получил новую работу.
Со стороны может показаться, что я крайне негативно настроен по отношению к церкви и верующим, но это не совсем так. Я атеист и материалист и, ратуя за свободу совести, с уважением отношусь к людям отличных от меня взглядов (разумеется, если эти взгляды не деструктивные). В той же епархии довелось встретить огромное количество людей, знакомством с которыми я искренне горд. И я считаю, что именно благодаря подобным людям неоднократно запятнавшая свою репутацию РПЦ продолжает вызывать сочувствие среди приличной части общества, а не только в среде любителей оскорблять и махать кулаками.

— А тебе не кажется, что не доводить дело до конца — это черта не только представителей церковного руководства, а вообще всей нашей власти. Я даже больше скажу — это наша общая народная черта. В Клинцах, к примеру, уже пять лет не могут достроить храм, который должны были сдать в 2017 году (и строит его не РПЦ, а «Газпром», то есть государство), уже год не могут положить футбольный газон на стадионе «Труд», который должны были сделать в декабре прошлого года. Да и сами мы любим наобещать друг другу, но не выполнить.
— Черновиков всегда будет больше, чем законченных произведений. И дело не только в безответственности деятелей, но и зачастую наоборот. Так, если касаться разного рода литературы, да и вообще тетриса с буковками, то, по-моему, закончить целостное произведение с минимальным количеством сомнений и самокритики могут либо очень талантливые люди, либо откровенные графоманы, которые с рвением буденновской конницы несутся от пролога к развязке, не обращая внимания, что линия фронта вообще в другой стороне. И так везде — не сомневаюсь, у любого из наших читателей отыщется в закромах памяти не одна мешающая заснуть мысль о каком-то грандиозном, но так и брошенном на полпути проекте.

— Как попал в журналистику?
— Я не видел себя никем другим: единственное, что я реально умею делать в этой жизни, — аккуратно складывать буковки в слова и предложения, да и вроде на этом поприще даже обрел какое-никакое, а имя. Прозвучит, конечно, предельно пафосно, но это факт: на концертах незнакомые люди то и дело подходят, жмут руку и благодарят за творчество. Говорят, что читают мои заметки, узнают для себя что-то новое, вообще им интересно. В «БрянскНовости» я пришел в конце апреля 2013-го, мой первый материал был про годовщину Чернобыля — небольшой фоторепортаж, где мне пришлось еще побегать с «Canon’ической» мыльницей, выискивая удачные ракурсы. Все было в новинку, все нравилось. В качестве пробного материала, кстати, скидывал в редакцию историю о концерте группы «Элизиум» в Брянске, а первым сугубо музыкальным материалом, опубликованном на сайте, стал некролог в память о Джеффе Ханнемане, почившем тогда гитаристе «Slayer». Не самый стандартный информповод для региональной прессы, но я рад, что не обошел его стороной.
Редакционная политика тогда была куда более либеральной, и в перерывах между «серьезными» новостями я ринулся писать о том, о чем никто в городе в здравом уме не писал — о музыке. То есть, большинство либо пишет о крупных исполнителях, типа «Руки вверх» и «Арии», а о менее известных — просто выкладывают пресс-релизы (в лучшем случае) или несли такую бессвязную ахинею, что превращались в объект насмешек даже для групп, о которых рассказывали. Я считаю, что в какой-то мере на четыре года смог заполнить эту пустующую нишу.

— Соглашусь, твои статьи на музыкальную тематику интересно читать даже таким «чайникам» в этом деле, как я. Здорово, когда человек разбирается в том, о чем пишет, да еще и умеет изложить все это на бумаге. Хочу спросить о твоей удивительной манере изъясняться. Одна наша общая знакомая после твоих электронных посланий в ее адрес говорила мне так: «Сейчас возьму словарь и буду переводить, что там мне Вовчик написал». Лично мне тоже не всегда понятен твой язык, но, признаюсь откровенно, на фоне того, что сегодня приходится читать в переписке со многими знакомыми, он является для меня отдушиной. А бывали случаи, когда тебе недвусмысленно давали понять, чтобы ты писал или говорил на более «рабоче-крестьянском» уровне?
— Регулярно (смеется). Более того, я считаю, что именно эта черта портит мне жизнь и мешает нормально общаться с людьми, заводить больше друзей, не говоря уже о том, чтобы до нужной кондиции интриговать противоположный пол. Ирония в том, что я понятия не имею, как можно говорить иначе, и на обывательском уровне не замечаю отличий с речью других. То есть, я не нарочно пытаюсь корчить из себя извращенного интеллектуала (которым я, вне всяких сомнений, не являюсь), привнося в разговорную речь причастные, деепричастные обороты и т.п. Я действительно пишу, говорю и думаю на одном и том же языке. Думаю, виной всему — мое тянущееся из детства одиночество — интровертированность и отсутствие друзей оставили меня наедине с самим собой, замкнутой и самозаполняющейся экосистемой, для которой единственной доступной формой диалога стал монолог.
В моей голове перманентно кипит с десяток мыслей и идей, в чертогах черепа, даже не касаясь клавиатуры или листка бумаги, что-то необузданное может в одно и то же время создавать сценарии для безумных трэшевых фильмов, достойных Ллойда Кауфмана и студии Troma, одновременно с тем генерировать отборный замороченный джаз (который я никогда не смогу сыграть или хотя бы записать в нотном виде — навыка не хватит), писать новую рецензию, которая на поверку не столько рецензия, сколько запутанный и полный отсылок очерк о моральном состоянии автора в конкретный момент времени.

— Что происходит сейчас с российской журналистикой? Как бы ты оценил ее состояние?
— Очень бы хотелось ответить цитатой великого поэта Константина Сперанского из первой минуты «самого отстойного дня», но, пожалуй, воздержусь — она нецензурная. Мы оба и наши читатели знают об объективном состоянии отечественной журналистики, об этом состоянии красноречиво говорит то, что бывших сотрудников редакций гораздо больше, чем действующих. Они не ушли на пенсию, их не выгнали за профнепригодность — просто надоело мириться с компромиссами. Мой хороший друг, вокалист группы «Sierpien» Антон Бурцев (в Клинцах, кстати, ходят слухи, что группа изначально из ваших краев, не знаю, почему), раньше работал журналистом в ряде столичных изданий, однако ушел из профессии и, как кажется, не прогадал — теперь у него свой музыкальный лейбл и полная творческая свобода. Еще один характерный пример — Антон Секисов, которого многие называют одним из лучших современных писателей — он раньше работал в «Российской газете». И тоже ушел. Мне кажется, работа в издательстве дает хороший опыт, но больше экзистенциальный, нежели профессиональный.
Российская журналистика как явление, я думаю, не то, чтобы себя изжила, но скорее испытывает кризис самоидентификации: всем очевидно, что мир «ускоряется», а журналистика либо с лаем бросается на современность, как собака, напуганная большим движущимся объектом, либо безучастно скучает в стороне на цепи. Современная журналистика требует молниеносной реакции, что отнимает у авторов простор для глубокого анализа ситуации. То есть, у тебя либо уже есть глубокие знания о предмете, либо тебе остается довольствоваться максимально поверхностным анализом и промышлять копипастой. Однако запрос на хорошую журналистику в стране есть, и это замечательно.

— Твой любимый журналист России сегодня?
— Владимир Познер. Его интеллигентность, ум и опыт (как профессиональный, так и жизненный) сделали бы чести любому труженику пера. Можно долго спорить насчет его личности и месте работы, но в эпоху деградации приближенных к власти СМИ, в которых, как несложно заметить, ведется целенаправленная отрицательная селекция, Владимир Владимирович остается подлинным представителем мегафауны, чудом сохранившимся до наших дней. Также я бы отметил Невзорова. Несмотря на то, что далеко не все его взгляды мне близки или хотя бы симпатичны, но как нетривиальный интеллектуал, циник и мастер плести витиеватые предложения, танцуя на неожиданных образах и сравнениях, он, несомненно, бесподобен. Здесь же стоит признаться, что я несильно слежу за новым именами в журналистике, с уходом из этой сферы не проявляю интереса к конкретным персоналиям, хотя за новостями слежу ежедневно.
Музыкальная и поп-культурная в целом (я включаю сюда новости о кино— и видеоигровой индустрии) журналистика мне, пожалуй, ближе. Отдельно бы отметил самиздат: я с университетской поры большой поклонник разного рода фэнзинов, скупаю абсолютно все, что попадается в поле зрения. Они, как правило, сделаны на коленке, но именно этой искренностью и ценны. Также выделил бы редакцию «Moloko+» — их «пузатенькие» тематические сборники статей бесподобны!

— В какой-то момент, как показалось, ты перестал получать удовольствие от работы в редакции «БрянскНовости». Почему так произошло? Где оказался после ухода из издания?
— Как обычно уходят от любимых женщин? Когда еще год назад вас связывали общие интересы, общее дело, общие занятия (в том числе и в горизонтальной плоскости) и вообще Страсть, написанная с большой буквы, а не упрощенного символа евро (валюты, то есть), а вдруг кто-то поскальзывается, роняет в пропасть розовые очки и… пиши пропало. Бытовуха, однообразие, сложный характер возлюбленной, ее нервозные крики уже не так просто сдерживать внутри конфетами и поцелуями. И наружу назойливо лезет главный вопрос: а стоит ли это терпеть? Я долго крепился, хранил редакции верность, но в один момент осознал: пошло все к черту. Изо дня в день выдавать однотипные нагромождения абзацев о криминале, пожарах, ДТП и «надоях сахарной свеклы» стало до того мерзко, что даже излюбленные темы приобрели какой-то кислый, как картридж Nintendo Switch, привкус. Да и в редакции, мягко говоря, к началу 2016 года стали смотреть на мои музыкальные и кинозаметки с брезгливостью: «Подумаешь, у этой группы аудитория больше нашей в три раза! Пиши срочно про горящий сарай, огнепоклонники зороастрийцы сделают нам кассу!» Простите, наверное, я сейчас слишком эмоционален, потому считаю нужным сделать ремарку: я искренне благодарен «БрянскНовости» за годы сотрудничества, за опыт и поддержку. Музыкальные статьи, которые я публиковал на сайте, помогли мне познакомиться и подружиться с прекрасными людьми (знакомство с моим лучшим другом началось с его фразы «Я из Анклава Снов, напишешь про нас?»), получить порцию лестных слов и поддержку от множества важных для меня лично артистов, как DDT, Siberian Meat Grinder, Materic, Порт (812), I.Witness, Another Lips, Порнофильмы (я был первым в городе, кто посвятил им статью, а через пять лет они уже собирали стадионы и аудиторию «Вечернего Урганта»), Гребля, Peace Days, ТапОК, Vismut и прочих. Многие до сих пор думают, что я работаю в этой области, но заблуждаются: хотя субкультурная журналистика способна доставлять больше удовольствия, чем среднестатистический секс, но именно по этой же причине ей достается судьба горячей любовницы, нежели жены, которая хоть и превращается с закатом в бревно, но зато кормит и внушает веру, что и завтра, и послезавтра кастрюля на плите твоей яствами не опустеет. Так что нынешняя сдвоенная роль вольного от редакций «героя-любовника» и одновременно скучного офисного планктона, способного обеспечить себя не только ужином, но и развлечениями после, меня более чем устраивает.

— Давай поговорим немного о личной жизни. Я знаю, что в момент твоей работы в «БрянскНовости» ты пережил личную драму. Можешь рассказать об этом?
— По поводу личных тем обычно приходится отвечать загадочной и пафосной в какой-то мере формулой: «Читайте об этом в моей новой книге». И это действительно так: о самоубийственных мытарствах вокруг личности человека, живущего в соседнем дворе, посвящена моя книга — труд, который однажды обязательно воплотится под типографским станком, потому что это главная история моей бестолковой жизни. Я любил замужнюю женщину, мечтал выиграть раунд и окольцевать ее лично и безвозвратно, будто и не было ничего кроме.
Отвадить от навязчивых мыслей, стереть с лица скорбную мину, как со школьной доски старое уравнение, удалось лишь одному человеку — замечательной лесбиянке М. Конфликт вполне себе в духе сценария «В погоне за Эми» Кевина Смита. Только, как в старом анекдоте, совсем другой. Читайте об этом в моей новой книге!

— Сейчас многие пожилые люди осваивают компьютер не для общения в соцсетях (так было лет десять назад), а просто чтобы узнавать информацию о происходящем в стране и мире, поскольку узнать правду из ТВ и большинства газет невозможно. Веришь ли ты, что в России по этой причине могут запретить Интернет?
— Россия — страна с огромным опытом в вопросах цензуры. У этого есть свои исторические предпосылки. Есть точка зрения, что европейские нации сложились в первую очередь благодаря противостоянию простого народа и власти, которая никогда не была абсолютной — любому светскому правителю приходилось делить сферу интересов с Папой Римским.
В России, выбравшей восточно-христианский путь развития, изначально установилась полная симфония всех ветвей власти, а народу досталась участь безвольного ресурса, по умолчанию готовому на все ради некой мифической родины, которая регулярно при этом меняла границы и «рулевого». Так что вполне очевидно стремление тех, «кому на Руси жить хорошо», ввести новую цензуру и перекрыть все мало-мальски оппозиционные источники информации. Другое дело, что это трудновыполнимая с технической точки зрения задача, и она несет серьезные риски для самой власти. Я надеюсь, что с уходом «устаревшей» власти поколение, выросшее в мире Интернета и глобализации, будет куда менее чем его предшественники, топорно в попытках ограничения свободы и виртуального пространства в целом.

— В какой исторической эпохе и в какой стране ты бы хотел жить (или переместиться на какой-то промежуток времени), если бы у тебя была такая возможность?
— Куда-нибудь подальше отсюда — полюбоваться доисторической живностью. И не потому, что людей не люблю, просто «сапиенсы» и без того встречаются на каждом шагу, а вот посмотреть живьем, как же на самом деле работали челюсти геликоприона или без последствий столкнуться в открытом океане с левиафаном мелвилла — вот это было бы настоящим приключением. А если бы в машине времени батарейки оказались послабей — отправился бы в вояж по XX веку — там много интересного было.

Жора КОСТАКЕВИЧ

Фото из архива Владимира Федосова

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *