,

Александр Куренной — от клинцовского техникума до профессора МГУ

Раздавшийся 15 июля звонок едва не застал врасплох. Режиссер клинцовского народного театра Виктор Пугачев сообщил почти гоголевскую новость: «К нам едет… Куренной». К сожалению, в Клинцах эта фамилия не столь известна, как, например, Фридзон. Но я прекрасно знал, кто такой Куренной. Упустить возможность встретиться с таким собеседником – это непростительная глупость. Огромное спасибо Виктору Михайловичу, который не просто связал меня с Александром Куренным, а поспособствовал нашей встрече. Александр Михайлович пробыл в Клинцах менее двух суток, а наш разговор шел около трех часов. Мог бы продолжаться и больше, но профессору МГУ пора было на поезд.
Представляя очередного гостя «Разговора без микрофона», пожалуй, воспользуюсь Википедией. В ней об Александре Куренном довольно большая статья: «Александр Михайлович Куренной (род. 26 мая 1947, Клинцы, Брянская область) — советский, российский юрист; доктор юридических наук (1990), профессор (1991), заведующий кафедрой трудового права юридического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова; Заслуженный юрист РФ; главный редактор журнала «Трудовое право в России и за рубежом».
Регалии впечатляют, но более подробно о достижениях, наградах и работах Александра Куренного мы поговорим во вступлении ко второй части интервью. А пока хочется отметить, что по человеческим качествам Александр Михайлович произвел потрясающее впечатление. Никакого пафоса, никакой звездной болезни. А уж в профессионализме этого человека, которого знают абсолютно все студенты-юристы в нашей стране, сомневаться не приходится.

— Александр Михайлович, как часто Вы наведываетесь в Клинцы и по какому поводу приехали в этот раз?
— Приезжаю один раз в год, как правило, в июле или августе. Я обязательно приезжаю на родину — у меня в Клинцах похоронены мама и бабушка. Вчера как раз был на кладбище. Братьев и сестер у меня нет, родственников в Клинцах не осталось, зато есть друзья, с которыми обязательно встречаюсь.

— Расскажите о своих родителях и детстве в Клинцах.
— Мама, Нина Николаевна Куренная, ушла из жизни пятнадцать лет назад. Она работала учителем в шестой школе, а до этого создавала клинцовское медучилище, еще раньше работала в горкоме КПСС. Родилась мама в Карачеве, а после войны ее направили в Клинцы, где уже и родился я. Мое становление прошло в этом замечательном городе, в котором я прожил до 19 лет. Учился во второй школе имени Герцена. Директором сначала была Некрасова, потом Макаревич, а когда я ушел в техникум, то директором стал Элькин. Жил на улице Тепляковщина, ныне это улица Леонтьева. Улица тупиковая, не проездная, посередине был газон, где мы играли в футбол. Я был организатором футбольных турниров, проводили даже олимпийские игры Тепляковки, причем не только по футболу (смеется). Помню, будущий директор Ржевского комбината стройматериалов Виктор Фаер прыгал с «шестом» (это была просто еловая палка), а он сломался… Полчаса на земле лежал — ничего, оклемался. После семи классов мне попала под хвост вожжа, и я решил пойти в техникум. Почему? Скажу прямо: «Не знаю» (при всем уважении к техникуму). Но польза от этого была, как минимум, в том, что он научил меня работать. Когда мои друзья шли на танцы, я сидел дома и изучал в 14 лет высшую математику, сопромат и другие жуткие для меня, гуманитария, предметы. Это была пытка. Кстати, родные меня отговаривали идти в техникум, но я пошел, а уже на второй день понял, что попал не совсем туда. Но гордость не позволяла вернуться в школу, я ведь сам всех растолкал и сказал, что буду учиться в техникуме. Четыре с половиной года отучился там, а школу, получается, не окончил, как я шучу.

— В те годы можно было пойти в техникум после седьмого класса?
— Да, тогда еще не было «восьмилетки». В школе я сидел за одной партой с Виктором Пугачевым. Школьные окна выходили на Большую улицу, которая позже стала носить имя Карла Либкнехта, а ныне это Октябрьская (переименована в 1967 году в честь 50-летия Октябрьской революции — прим. авт.). Учился хорошо, после первого класса получил уникальную грамоту с портретами Сталина и Ленина. Второй класс тоже окончил отлично, но грамоту не получил, подарили какую-то книжку. Я тогда был маленький, только повзрослев, понял, что это был уже 56-й год (в 1956 году на XX съезде КПСС Никита Хрущев выступил с докладом о культе личности Сталина и массовых репрессиях — прим. авт.). За третий класс дали грамоту, но вообще без портретов.

— Грамоты сохранились?
— Конечно! Я люблю сохранять всякие бумажки, правда, найти потом в этом объеме что-то весьма тяжело (улыбается).

— Чем еще запомнились школьные годы?
— В четвертом классе я начал заниматься баскетболом. К нам пришел известный баскетболист Василий Федорович Паршиков, который в свое время играл за московский «Металлург». Он подсадил нас на эту игру. Я всю жизнь играл в баскетбол, пока не стал носить очки в 43 года. Сейчас играю в большой теннис. С гордостью говорю, что я единственный чемпион совнархоза по баскетболу. Дело в том, что первенство Приокского совнархоза среди техникумов проводилось всего один раз. Совнархоз был в Туле, а в турнире участвовали команды из областей центральной России — Калуга, Брянск, Тула, Орел и другие. В финале в Людиново мы победили команду местного техникума. Кстати, грамота за эту победу у меня тоже сохранилась (смеется). А потом совнархоз разогнали, и первенство больше не проводилось. Считаю, что баскетбол мне дал многое. Это очень динамичная командная игра, даже динамичнее, чем футбол. Она вырабатывает характер. Очень благодарен спорту и баскетболу. До сих пор помню клинцовских звезд футбола — Юрий Никифоров, Иван Анохин, Александр Будько, Виктор Медведев, Михаил Борисов, с которым вчера встречался. В Клинцах тогда была очень мощная взрослая команда, всегда входила в «тройку» в области.

— Баскетбольные традиции Клинцы не утратили и в XXI веке. Вы ведь наверняка знаете о Виталии Фридзоне, а недавно я брал интервью у Дмитрия Рожковского, который играл в суперлиге Б.
— Я до таких высот, конечно, не добрался. Мой максимум — это первый разряд. Кстати, поначалу я не знал, что Фридзон из Клинцов. Позже только выяснил, что это наш земляк. В моем детстве сборная города играла в спортзале ПТУ №24 на проспекте Ленина. Трибун там не было — мы с ребятами висели на окнах, смотрели, как играют мэтры. Потом появился Дом культуры фабрики имени Коминтерна со спортзалом. Это был уже другой уровень — по тем временам очень приличный спортзал. А по субботам и воскресеньям там устраивались танцы.

— В МГУ тоже ведь играли в баскетбол?
— Конечно, играл за свой факультет, был капитаном команды. За сборную МГУ не играл, там и без меня хватало сильных баскетболистов. Сейчас назову несколько фамилий, чтобы было понятно, что попасть в сборную МГУ было нереально. На первенстве МГУ среди факультетов я играл против олимпийских чемпионов — Жармухамедова и Коваленко. Еще мы участвовали в первенстве юридических институтов. Оно проводилось по трем видам спорта — баскетбол, волейбол и самбо. Сейчас его уже не проводят. Собирались раз в год в разных городах. Тогда было четыре мощных юридических вуза — наш в Москве, в Ленинграде, Саратове и Харькове. На площадке или после игр завязываются связи, зарождается дружба.

— Кто из Ваших одноклассников, помимо Виктора Пугачева, которого знают все наши читатели, добился серьезных успехов в карьере?
— Александр Смирнов (с улицы Тепляковщина) — автор памятника к 300-летию Клинцов, стал великим скульптором. Виктор Фаер (с этой же улицы) был директором крупного завода в Ржеве, сейчас ушел на пенсию, передал дело сыну. Владимир Ковалев, с которым я на днях по дороге в Клинцы встречался в Брянске, тоже был известным строителем. Он, как и два его одноклассника (Юрченко и Лукасевич), окончили Брянский технический институт. Откровенно говоря, вторая школа в те годы, когда я там учился, считалась самой сильной в городе. Не потому, что туда специально отбирали лучших детей. Но там был сильнейший преподавательский состав. Собственно, тогда было всего четыре школы в городе.

— После школы Вы отучились в клинцовском техникуме. Насколько серьезный уровень образования тогда был в этом заведении?
— Достаточно серьезный. Ребята из моей группы П-22 в техникуме пошли работать на только что созданное предприятие — Черниговский камвольный комбинат. Один из них впоследствии стал директором комбината, второй — главным инженером, были начальники цехов. Конечно, потом они окончили текстильные вузы, но базу знаний получили в клинцовском техникуме. У нас были классные преподаватели. Чего только стоил один Лолий Михайлович Подтягин, который вел высшую математику. Он пришел из вуза со своими требованиями — сразу нас поднял на новый уровень… Какой уровень техникума сейчас — сказать не могу, к тому же и фабрик не осталось, а раньше их было пять. До революции Клинцы вообще называли русским Манчестером.

— Какую профессию Вы получили в техникуме?
— Мне нравится песня Высоцкого, где он поет: «Я был слесарь 6-го разряда». А я был слесарем 5-го разряда. Получил специальность техника-механика аппарата прядильного производства. Но свою профессию я не любил никогда.

— После техникума Вы были призваны в армию. Где служили?
— В Москве, на командном пункте Московского округа ПВО. Это элитная часть. У меня была не штабная работа, но командиры были интеллигентными ребятами. Командир роты был капитаном, а ниже майора у нас никого не было. И потом — это Москва. Не потому, что я специально хотел сюда… Но попал сюда — и слава Богу. Если бы я не служил в столице, то, наверное, поступил бы в брянский институт или новозыбковский пединститут, который оканчивала мама. Но я ходил в увольнительные в Москве, гулял, например, на Ленинских горах, общался с ребятами с юрфака, который в центре Москвы. В итоге в 1969 году я поступил на юрфак МГУ (50 лет назад!) и с тех пор я с него и не уходил (смеется). Кстати, я мог не ходить в армию. В то время для этого можно было поступить даже на заочное отделение. Но не мог себе представить, что еще буду пять лет учиться и потом работать в текстильной промышленности (смеется). Поэтому пренебрег правом «откосить» от армии, отслужил и получил свободу — иди куда хочешь. В итоге мне не пришлось отрабатывать как молодому специалисту три года, до армии я успел поработать только полгода.

— Имея среднетехническое образование, многие молодые люди после армии идут работать. Вы приняли решение продолжить образование, да еще и в главном вузе страны. Как готовились к поступлению и насколько тяжело оно далось?
— Для начала надо сказать, что меня привело в МГУ. Об этом я рассказывал Председателю Верховного суда РФ Вячеславу Михайловичу Лебедеву, когда мы сидели в кабинете у декана. В армейской библиотеке я любил читать бюллетень Верховного суда СССР и РСФСР. Читал его, как детектив. Это и стало толчком для поступления на юрфак. Кстати, сейчас у меня в семье одни юристы — жена и младший сын работают адвокатами, старший сын окончил юрфак, но не работает в праве. Я хотел создать фирму «Куренной и сыновья», но не получилось (улыбается). То есть мои дети имеют этот фундамент от меня, но у меня в роду юристов не было. Хотя мама гордилась мной, говорила, что сама всегда хотела быть юристом. Еще в армии перед поступлением в МГУ занимался на подготовительных заочных курсах. Сейчас я вхожу в аудиторию, и на вопрос, кто служил в армии, поднимается, максимум, одна-две руки. А в то время 80 процентов мест отдавалось ребятам и девочкам, которые имеют двухлетний стаж. Это было условием поступления на юридический, философский и, если мне не изменяет память, экономический факультеты. То есть мы были взрослыми ребятами. Я пришел на факультет в 22 года, а сейчас мои студенты в этом возрасте его уже оканчивают. Я хотел быть судьей, готовил себя к этому еще в армии, но не сложилось. Хотя я сидел в судейском кресле, но в качестве народного заседателя.

— Долго?
— Шесть лет. Параллельно я уже преподавал на факультете. Но участвовал в процессах не так уж часто. У меня было всегда особое мнение, а такой заседатель не очень нужен (смеется). Поэтому меня вызывали редко. Но, кстати, сейчас я являюсь членом Научно-консультативного совета при Верховном Суде РФ.

— После получения высшего юридического образования Вы решили продолжить учебу в аспирантуре МГУ. Почему?
— Еще в институте я постоянно участвовал в конференциях. Начиная с третьего курса, получал именную стипендию — у меня не было ни одной «четверки». На третьем курсе получал грибоедовскую стипендию, а на четвертом и пятом — ленинскую. Она составляла 100 рублей.

— Неплохо!
— Обычная стипендия была 40 рублей, повышенная — 50, именная — 100. А в аспирантуре стипендия была 90 рублей. То есть я студентом получал больше, чем аспирант. Тогда уже меня приметили. Как 40 городов хотели бы считать родиной Гомера, так и меня хотели заманить многие кафедры. Я ведь работал еще в детстве, поэтому имел представление о трудовом праве, а гражданское право в те времена было вообще никакое — максимум, это покупка штанов в магазине (смеется). Потом уже появилось и хозяйственное право. Сейчас, не исключаю, я выбрал бы и другую специальность. Но тогда меня заманили на кафедру трудового права. Конечно, многое зависит от людей. Заведующий кафедрой тогда был мэтр Николай Григорьевич Александров — уникальный человек. Помимо работы в МГУ, он еще был дирижером театра оперетты. Днем читал лекции, а вечером шел дирижировать оркестром. Еще он прекрасно играл на скрипке, как и Олег Емельянович Кутафин, который впоследствии стал ректором Московской государственной юридической академии (МГЮА) (Олег Кутафин (1937-2008) — советский и российский ученый-правовед, академик РАН, автор целого ряда учебников по конституционному и муниципальному праву — прим. авт.). Олег Емельянович — один из самых близких для меня людей. Благодарен судьбе за то, что она свела меня с ним. Благодаря Кутафину я был оставлен на факультете. А тогда Александров сказал мне: «Может, пойдете в аспирантуру к нам?» Я ответил, что и не думал об этом. Он предложил подумать. Я посоветовался с мамой (женат тогда еще не был) и принял его предложение. Вот так и зацепился за факультет, на котором нахожусь уже 50 лет.

— А с женой когда познакомились?
— На пятом курсе института. Интересная деталь — в семье сейчас я самый маленький по росту. Пришел домой, и не побили — уже день прошел хорошо (смеется). Дети выше меня, жена тоже. Познакомились мы на танцах на журфаке. Так нельзя говорить, но позволю себе такую фразу: «Я ничего не имею против Пиночета?»

— Интересный поворот. Чувствую какой-то подвох.
— Точно! Пиночет выгнал из Чили советское посольство. А моя будущая на тот момент супруга работала в этом посольстве. Через две недели после возвращения в Москву она пошла на танцы на журфак, там была встреча первого и пятого курсов. Ее пригласила подруга, которая училась на пятом курсе журфака. А меня с приятелем позвала Света Буштак из Клинцов, которая тоже училась на журфаке.
Я же баскетболист, мне маленьких девочек не надо (смеется). Вижу — сидит высокая, красивая девушка. Пригласил ее танцевать. Она встала, и оказалось, что девушка выше меня, но отступать уже было поздно (улыбается).

— Так Вы ведь тоже немаленького роста. Какая разница у вас в росте?
— Да всего один сантиметр — у меня 184, у супруги — 185 см. У сыновей — 192 и 195 см. Внучка переживает — ей сейчас 13 лет, а она уже почти с меня ростом. Говорит: «Как я буду жить такая высокая?» Утешаем… Что еще интересно: обычно говорят, что преподаватели женятся на студентках, а у меня получилось все иначе. Я сначала женился, а потом привел ее на юридический факультет. Причем она сначала не хотела. Ранее она получила специальное образование при министерстве иностранных дел. Там готовили барышень со знанием иностранных языков для работы в посольствах, торгпредствах. Для элитных, в общем, работ. Отказываясь идти ко мне на факультет, она спрашивала: «Тебя не устраивает жена-секретарша?» Я ответил, что меня все устраивает. Но взял с полки толстый талмуд, в котором был список профессиональных заболеваний секретарей. Говорю ей: «Посмотри, что тебя ждет!» А там артрит и другие болезни, тогда же еще печатали на машинках. Она посмотрела на этот список и согласилась пойти на юрфак. Так потихонечку у нас и образовалась династия.

— Жена откуда родом?
— Родилась в Москве. Папа у нее из Ярославской области, мама — из Калужской.

— Понятно, что в МГУ поступают лучшие школьники страны, и Вам, как преподавателю университета, сложно делать выводы о среднем уровне подготовки школьников. Но все же не могу не задать Вам такой вопрос: «Уровень образования в советской школе был выше, чем сегодня в российской?»
— Как Вы верно заметили, мне сложно об этом судить, поскольку я работаю с третьекурсниками. К третьему курсу на нашем факультете обычно процентов десять студентов отсеивается, остаются лучшие. Когда встречался со своими однокурсниками (отмечали 45 лет выпуска), они у меня спросили: «Саша, как тебе нынешние ребята?» Ответил им, что они точно такие же, какими были и мы. Все, как и было: 30% — лидеры, 30% — полные балбесы, а 40% — пока еще не определились, куда им прибиться (смеется). Но современные лидеры скоро дадут нам фору, потому что они имеют больше возможностей. На лекции, бывает, говорю: «Читал Решение Верховного суда, но не помню реквизиты». И пересказываю студентам суть дела. Тут же получаю записку из зала, где указаны номер и дата принятия этого Решения Верховного суда. Но если для лидеров возможности, которые дает Интернет, — это большое подспорье, то для балбесов, к сожалению, это вред. На мой взгляд, у них возникает иллюзия, что с помощью справочных систем можно решить все вопросы, но это не так.
Хочу отметить, что в МГУ при поступлении есть отдельный экзамен. В подавляющее большинство вузов России абитуриенты поступают на основе набранных на ЕГЭ баллов. Я не комментирую, что такое ЕГЭ.

— У меня следующий вопрос был как раз о ЕГЭ…
— Хорошо, я скажу про ЕГЭ.

— Вы «за» или «против» ЕГЭ? И почему?
— Приведу пример. Вопрос из ЕГЭ: «Какие пивные бары мог посетить Куренной, находясь в Мюнхене?» В вариантах ответа перечислено несколько мюнхенских баров (Александр Михайлович назвал конкретные заведения, но мы не будем делать им бесплатную рекламу, да и не будем обижать другие мюнхенские бары — прим. авт.). Правильным ответом на этот вопрос будет: «Куренной мог посетить все эти бары». А вот по ЕГЭ можно выбрать только один бар (смеется). Два года к нам поступали только по результатам ЕГЭ, и за это время мы, говоря откровенно, нахлебались горя. С самого начала в некоторых регионах ЕГЭ покупались.

— Даже знаем, в каких именно регионах, не будем их называть…
— Да (улыбается). За два года мы увидели, что готовим не тех специалистов. Теперь у нас помимо суммы трех экзаменов по ЕГЭ, есть и наш экзамен по обществознанию. Это хоть какой-то фильтр.

— Экзамен устный?
— Нет, письменный. Не уверен, что это лучший вариант, потому что мы сдавали все экзамены устно — глаза в глаза с преподавателем. Честно говоря, это лучше. Когда я принимаю экзамен по своему предмету, то заранее говорю, что никаких билетов не будет. Даю 90 вопросов (30 билетов по три вопроса). Вопросы есть — садимся и начинаем беседовать без подготовки. Мне не нужна ситуация, как в фильме про Шурика с «тупым доцентом». Мне важно понять, что люди усвоили за год из общения со мной и моим предметом. Не владею точной информацией, но примерно 50% поступающих в МГУ — это люди из других городов, не москвичи. Проблем с общежитием в МГУ нет, а учатся приезжие не хуже москвичей. Объективно МГУ — это один из лучших вузов страны. Если брать юриспруденцию, то я не говорю, что мы №1. Есть, минимум, четыре очевидных лидера: мы, МГЮА имени О.Е. Кутафина, Санкт-Петербургский университет и Уральский университет. Проблема в том, что люди приходят сейчас в 17 лет. Не все еще в этом возрасте понимают, куда пришли. Поэтому тех, кто не тянет, не умеет работать, отчисляют на первом или втором курсах. Проблема школы и ЕГЭ в том, что они не учат молодых ребят пахать. «Пахать» — одно из моих любимых слов. В мое время не было гаджетов, и я, студент первого курса, после занятий ходил в Ленинскую библиотеку. Благо, она была неподалеку. Там читал источники, которых не было в институте. Сидел в библиотеке по 3-4 часа каждый день. А почему? Потому что пахать научил меня клинцовский техникум. У нас сейчас есть молодые преподаватели, которые, уверен, со временем дадут нам фору. Их умение работать, помноженное на доступ к информации, даст свои плоды.
Будучи студентом, я давал шоколадку продавщице в магазине на улице Киевской и по блату покупал комментарии к законодательству. Она сообщала, что завтра привезут комментарий. С ним я был круче профессора. А сейчас таких проблем нет. Однажды читаю статью и про себя думаю: «Да, интересно парень пишет, слог хороший». Присмотрелся, а это моя статья (смеется). Так что проверки на антиплагиат — это тоже полное фуфло. Заканчивая вопрос о школьном образовании, повторю, что мне сложно его оценивать — это не мой «фасончик». Мои четверо внуков живут с сыновьями, я не контролирую их учебу. Но я против ЕГЭ однозначно. ЕГЭ — это неумение думать. Считаю, что российская система образования в этом плане проиграла, пойдя на поводу Болонской системы. У людей, которые принимали у нас Болонскую систему образования, была иллюзия, что их дети смогут учиться в любом вузе мира. Но даже это не сработало.

— Как думаете, отменят ЕГЭ в ближайшее время?
— Сложно предсказать. Даже имея отношение к законодательной деятельности в своей сфере, я никогда не могу сказать, что депутаты примут в Трудовом кодексе. Иногда наши законодатели живут по принципу: «Прокукарекал, а дальше хоть не рассветай». Приведу пример: однажды у нас выступал сотрудник английского парламента, но не депутат. Когда он закончил доклад, вопросов к нему не было. Было даже неудобно — человека все-таки пригласили из Англии. В итоге из зала пришел вопрос: «К какой партии Вы принадлежите, Вы лейборист или консерватор?» Он поправил галстук, что мне запомнилось, и сказал: «Молодой человек, я ни к какой партии не принадлежу. Я советник Ее Величества королевы Великобритании. И мне глубоко наплевать, какая партия сейчас имеет большинство в парламенте. Я сорок лет сижу и пишу законы». Что он имел в виду? Политики определяют, к примеру, есть в стране частная собственность или нет. А юристы, исходя из этого, садятся и пишут законы. Это работа профессионалов. Политики должны принимать политические решения. Я помню, как у нас принимали Гражданский кодекс. Все эти «сервитуты», «ипотеки» — термины, которые политики в своем большинстве никогда и не слышали. И они доверяли все юристам. А с Трудовым кодексом было сложнее. Каждый политик был работником или работодателем. Первые вспоминали про плохих начальников, а вторые — про никчемных работников. В итоге они пытались вставить свои воспоминания в принимаемые законы. Поэтому недостаток нашей законодательной системы — это недостаточное привлечение профессионалов. У меня сейчас уже другой принцип: «Пусть они примут, что хотят, а мы все прокомментируем». И еще на этом заработаем (смеется).

— Как пришло осознание того, что Вы хотите стать преподавателем права, а не практикующим юристом?
— Я окончил МГУ в 1974 году. Преподавательский труд тогда оплачивался неплохо. Сразу получал 125 рублей, а с кандидатской степенью — 175 рублей. Доцент получал 320 рублей, а профессор — 500. Министр в СССР получал тогда 900 рублей. Сейчас, я это не скрываю, зарплата — это около 40% от моего общего легального дохода. Мы практикуем, а тогда этого практического не было. Хотя все равно подработать можно было — это хоздоговорная работа, когда мы брали, например, МГУ и ЗИЛ (два флагмана) и разрабатывали коллективные договоры, правила трудового распорядка. Нам за это платили полставки. Еще были лекции и тренинги. А сейчас преподаватели имеют возможность работать с клиентами, консультировать их. Это на работе я профессор, а дома — помощник адвоката (смеется). Не успел еще покушать, а уже слышу от жены: «У меня к тебе вопрос…» На выбор профессии, возможно, повлияло и то, что мама была учителем русского языка и литературы. В один период она работала и училась одновременно. Часто приносила домой книги западных авторов. Будучи пацаном, я читал Бальзака, Мопассана и других писателей. Есть преподаватели-мэтры, живущие «на Олимпе». Я не из их числа. Моя задача — научить людей работать, привить им любовь или, как минимум, уважение к праву. Кстати, учась в аспирантуре, я еще не думал, что останусь в МГУ преподавателем — места на факультете не было. В любой коммерческой фирме можно при необходимости ввести одну лишнюю ставку. Университет — это бюджетная организация, здесь такое невозможно. Сейчас у меня два молодых преподавателя делят одну ставку. И их это устраивает, потому что одновременно они работают в фирмах. Но тогда Олег Кутафин решил оставить меня на факультете.

— Сколько, если не секрет, получают сейчас молодые преподаватели МГУ?
— Немного — тысяч 50-60. Я и свою зарплату точно не знаю, она приходит на карточку. Ну, больше, конечно, выходит, я все-таки профессор и заведующий кафедрой. Но мы все, включая молодых преподавателей, еще где-то работаем. Есть две причины дополнительной работы: от жадности или от мазохизма. Но у нас, слава Богу, это сочетается. Для меня работа не в тягость. К тому же, когда я кого-то консультирую, то происходит профессиональный рост. И это несмотря на то, что мне уже за 70 (смеется)!

Жора КОСТАКЕВИЧ
Фото из архива Александра Куренного

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *