,

Валерий Брунцев: «Отказался от должности директора строительства Мариинского театра»

Вторая часть «Разговора без микрофона» с одним из лучших строителей нашей страны Валерием Брунцевым состоит из совершенно удивительных историй, происходивших с ним. Это тот случай, когда писать вступление и не хочется, а хочется поскорее предоставить читателю возможность прожить вместе с Валерием Александровичем большой отрезок его супернасыщенной жизни, в которой он имел дела и водил дружбу с выдающимися современниками.

— Санаторий «Решма» строился в 80-е годы. Насколько мне известно, Вы, как директор строительства, столкнулись со множеством трудностей. Давайте начнем с того, как Вы подбирали людей для строительства.
— Мы брали специалистов, которых знали, отовсюду. Привозили их к нам, давали квартиры. Наша передвижная механизированная колонна (ПМК) была очень сильная. Одним из первых из Кисловодска приехал Слава Попичко. Я придумал арки в коридоре, он делал их каркас. Также он сделал за три месяца по моей разработке уникальный каркас потолка в вестибюле.

— В чем еще уникальность главного корпуса? Раскройте секреты.
— Здание очень сложное по архитектуре — замкнутый восьмигранник, двор — 3600 квадратных метров. Огромный двор, но никто не задумывался, как это строить. Здание с четырьмя пристройками, да еще и на возвышении… А к нему же надо подавать строительные материалы. Во внутренний двор мы поставили два крана с длиной стрел по 150 метров. Они обеспечили подачу материалов. Когда возвели корпус высотой 22 метра, то просто не знали, как убрать со двора краны.

— Веселая картина. Как вышли из положения?
— Хотели заказывать транспортные военные вертолеты. Но потом все-таки ухитрились разобрать их по частям и вывезти кое-как. У нас же двор был хозяйственный, что выводило меня из себя. При всех сегодняшних достоинствах я хочу вернуть Вас к проекту. Можете зайти в музей в санатории и убедиться, что по проекту в номерах было 156 сплошных балконов со щитами ограждения. И чуть-чуть стеклышко торчит из окна. И еще здание по проекту должно быть облицовано армянским туфом. Я сразу сказал, что не допущу этого. Хотя туф был утвержден Евгением Чазовым и министром здравоохранения Сергеем Буренковым.

— Почему отказались от армянского туфа?
— Площадь фасада здания — 18 тысяч квадратных метров. При этом идут постоянно обрезки, к тому же часть кирпича побьется при транспортировке из Армении. А в довесок ко всему и сами армяне клали в ящики часть боя кирпича, а потом списывали это на дорогу. Получается, что надо заказывать в три раза больше — 50 тысяч квадратных метров. А это половина мощности армянского завода — нам бы никогда столько не дали. К тому же это неморозостойкий материал, и цвет буряковый. А почему в проект его заложили? Потому что автор знал, что в стране нет лицевого кирпича (таким строят церкви) и нет каменщиков.

— Вот мы и подошли к самому интересному. Расскажите легендарную историю о том, как Вам удалось найти красный кирпич для здания.
— Кирпича в стране не было, но я взялся решить эту проблему. Случайно ехал мимо стен Кремля, где шла реставрация красным кирпичом. Узнал у прораба, что кирпич из Загорска (ныне подмосковный город Сергиев Посад — прим. авт.). На следующее утро еду в Загорск, а там мне говорят, что глину они получали из Латвии. Семь лет они реставрировали Кремль, но сейчас уже последний месяц поставки, больше глины не будет, потому что у латышей проблемы. А на последнюю они отреставрировали театр на Таганке. Я зацепился за эту ниточку. Чазов позвонил латвийскому руководству. Когда я оказался у латвийского министра в Риге, то меня спросили, сколько надо кирпича. Они думали, что нужно тысяч 200, чтобы построить коттедж, например, для Брежнева. А мне нужно было 28 миллионов кирпича. Мне сказали: «Извините, до свидания. Завод выпускает 53 миллиона в год, половина идет в Финляндию». Казалось, вопрос был закрыт, но я попросился на завод, который был в 90 км от столицы Латвии. Увидел, что завод маломощный, но кирпич выпускают просто шикарный. Я предложил им любую помощь. И смог решить их самый главный вопрос — им нечем было копать глину из 1,5-километрового карьера. Копали 28 маленьких экскаваторов-«белорусиков» — в час по чайной ложке. Им нужен был большой 2,5-кубовый экскаватор. Конечно, никто такой маленькому латвийскому заводу не дал бы, стране надо было копать ими золото, руду, уголь. Они мне сказали: «Если поможете, мы Вам весь кирпич отдадим». Они ведь из-за отсутствия техники простаивали по 2-3 месяца. Я поехал в Москву. А завод выпускал 48 таких экскаваторов в год. Но Председатель Госплана СССР Николай Байбаков написал при мне распоряжение: «Изготовить сверх плана один экскаватор». То есть его ни у кого не отбирали. Через полтора месяца он был готов и отбыл в Латвию. Взамен мы получили 38 миллионов красного кирпича.

— Кто занимался отделкой внутри здания?
— Когда возвели здание, оказалось, что отделывать его некому. Мне удалось найти польскую фирму. Тогда в Польше была безработица. Они сделали всю отделку за 14 месяцев, что было огромным везением. Это 150 тысяч квадратных метров штукатурки, 12 тысяч квадратных метров потолков. Поляки получили за это 150 тысяч. Они взялись за работу за нашу стоимость, заложенную в смете, даже не торговались. Сделали все идеально. Блестяще положили 12 тысяч квадратных метров дубового паркета. Когда приехал Чазов и почетные гости, то Евгений Иванович снял ботинки и пошел в носках. Он не смог пойти по новому паркету в ботинках. И следом все сопровождающие его 20 человек разулись и пошли, как в мечеть, без обуви (смеется). Через двадцать лет я встречался с поляками, они вспоминали этот случай.

— Опередившие время на несколько десятилетий оригинально открывающиеся пластиковые рамы и окна в номерах «Решмы» — это чья работа? В 90-е они казались чем-то невообразимым.
— В Суздале мне удалось выйти на бобруйское предприятие, где я получил 1500 дубовых окон и дверей. Я столько сделал для них, что ради этих окон и дверей они работали в ночную смену. Когда я пришел работать в «Решму», то уточнил у Чазова насчет окон. Он сказал, что нам дают валюту, за которую мы закупим окна в Финляндии. Меня возмутило, что мы будем тратить на это валюту. Говорю Чазову: «Давайте лучше страна закупит линию по выпуску окон и дверей в Финляндии, Швеции или Германии. А запустим ее в Бобруйске». Евгений Иванович ответил: «Мне нравится Ваше предложение». Вот какой правильный подход к делу. А стоила линия около 2,5 миллионов рублей. Чазов пообещал договориться с минфином, в крайнем случае, пойти к Косыгину. Я сказал, что нужно съездить в Белоруссию и встретиться с Петром Мироновичем Машеровым — первым секретарем ЦК Компартии Республики, чтобы это была наша совместная просьба с Белоруссией. Время еще не поджимало, и встречу мы отложили, а Чазов отправил меня в санаторий «Красные камни». Пока я там отдыхал, Машеров погибает в ДТП при загадочных обстоятельствах (есть мнение, что Машеров мог занять место Косыгина и стать Председателем Совета министров СССР. До Пленума ЦК КПСС, на котором должен был решаться этот вопрос, Машеров не дожил двух недель — прим. авт.). Косыгин, который отдыхал в соседнем со мной номере, через три месяца умер. А белорусского министра, через которого я договаривался о встрече с Машеровым, через полгода отправили на пенсию.

— Мистика…
— Я понял, что моя затея провалилась. Подумал про себя: «Ну, Бог с ним — пусть будут финские окна». Мы дали чертежи финнам, и они нам сделали. Когда еще в плане были балконы, то предполагались обычные окна. А когда я убрал из плана балконы, то простые окна смотрелись как-то не очень. Говорю архитекторам: «Так не годится, давайте сделаем арочные окна». Они согласились, через десять дней привозят мне проект. Говорю им: «Мне не нравится». Они отвечают, что им тоже не нравится (смеется). Предлагаю, раз это зАмок, сделать стрельчатые окна. Они снова согласились, опять нарисовали, а мне снова не понравилось. И тут меня осеняет. Предлагаю сделать арочные окна только на верхнем этаже. Они говорят, что действительно есть такой прием. Привозят новый проект — совсем другое дело. Так и сделали. Вот так мы работали — дружно! Света в номерах стало в 8-10 раз больше, чем если бы были балконы. Но, к сожалению, прошло 35 лет, как мы поставили окна, а за ними никто не ухаживал и не ухаживает. Надо было менять штапики, они гниют, пластинки пересыхают. К тому же санаторий наш переходил из рук в руки. В 1991 году он перешел от Четвертого управления к минздраву СССР, потом к миндзраву РФ, а далее в систему ФМБА. В Четвертом управлении санатории, поликлиники и больницы были только для определенного контингента. В не сезон половину мест в санатории отдавали военным заводам.

— Санаторий «Решма» в какой-то момент стал принимать на отдых и реабилитацию космонавтов, но потом его много раз перепрофилировали. В 90-е годы здесь отдыхали пострадавшие от Чернобыльской трагедии, поэтому он хорошо знаком сотням жителей Клинцов. А вам не обидно, что было утрачено первоначальное предназначение санатория?
— При СССР космонавты проходили реабилитацию в Закарпатье и Крыму. После распада страны повернулись к «Решме» — космонавты поехали сюда. Когда стал делать музей для «Решмы» и выяснять, сколько было космонавтов, то бывший замдиректора и другие работники сказали, что их было двенадцать. А из общения с массажистами, официантами, работниками культуры и другим персоналом выяснил, что космонавтов было 24. Получается, что никто не вел учет. Интересно, что первые годы после открытия санатория его мало кто посещал из больших начальников. К нему, можно сказать, принюхивались, ждали отзывов. А потом развалилась страна. Из известных людей здесь отдыхал актер Михаил Александрович Ульянов. Он отдыхал всегда в Плесе, а тут ему посоветовали «Решму». Приехал, и сразу понравилось, ездил сюда каждый год много лет. Мы с ним познакомились еще по Суздалю. Потом сдружились, он приглашал меня на свои спектакли. Также здесь отдыхали олимпийские чемпионы по биатлону Тихонов и Маматов. Но в целом «раскрутить» «Решму» просто не успели. А в 90-е сюда поехали из Чернобыльской зоны, потом стали давать путевки «мать и дитя». Это была катастрофа. Казалось бы, «мать и дитя»… Но затраты и такой уровень не соответствуют такому контингенту.

— Я прекрасно понимаю, что Вы подразумеваете.
— Для детей сантехника не подходит, кроватей детских нет. Но самое главное, что дети стали резать кожаную мебель — диваны, кресла. Стали исписывать стены, царапать, все крушить. Когда поехали сюда по путевкам «мать и дитя», то мне прямо сказали: «Не приезжай отдыхать».

— Приезжая сюда, Вы наверняка замечаете какие-то перемены. Какие из них Вас радуют, а какие не очень?
— Больше перемен, которые не очень радуют. Предыдущее руководство не предавало значения уходу за зданием, потому что здесь все было настолько идеально и качественно сделано. Кроме поляков, здесь же работали метростроевцы, а это лучшие специалисты в стране по мрамору, граниту и дереву. Но не заниматься зданием — это ошибка. Здание многоплановое, сложное, в первый год появляются трещины. Но все было запущено, а сейчас ФМБА не дает денег не ремонт. За счет платных путевок санаторий не выживет. Меня только радует, что «Решма» из дома отдыха санаторного типа сейчас превратилась в санаторий. Все помещения, включая подсобные, заняты под медицину. Поставили барокамеры. А вообще надо менять обои, полы кое-где.

— Один из главных активов «Решмы» — это доброжелательный персонал, работающий тут со дня основания. Но постепенно эти люди уходят на пенсию. Как Вы думаете, сможет ли приходящее на смену молодое поколение персонала сохранить душевность и уют, создаваемый их старшими коллегами?
— Думаю, что традиции сохранятся. В Четвертом управлении не могли держаться грубые и невоспитанные люди. Здесь до сих пор есть дух Четвертого управления. Конечно, идет смена поколений, но это процесс постепенный. Молодые, приходя в коллектив, пропитываются этой атмосферой.

— С 1970 по 1979 годы Вы работали главным инженером дирекции по строительству первого в стране туристического центра в Суздале. Что это был за комплекс и какова его судьба сегодня?
— Фактически я там был директором. В 60-е годы в СССР увидели, что многие европейские страны живут за счет туризма — Греция, Италия, даже Венгрия, где на 15 миллионов жителей приходилось 15 миллионов туристов. Это все поступление валюты в страны, занятость людей в туризме. В 1966 году собралась группа людей, которая приняла решение развивать туризм. Собрались на совещании у Косыгина, доложили ему. Косыгин спросил о цене вопроса. Ему ответили, что нужно 35-40 миллионов рублей. Косыгин сказал: «Неужели для такого хорошего дела страна не найдет несчастных 40 миллионов рублей!» Стали думать, где построить первый туристический центр в стране — Кострома, Ярославль… Но решили в Суздале — древнем городе, чистом от промышленности. В Суздале ничего не было, начало строительства было очень сложным. Я появился там 1970 году. Для начала взялся за столярные изделия, потому что если делать крашеные окна, двери и подоконники, то о каком-то высоком уровне нечего и говорить. Также там были поставлены алюминиевые витражи. Огромная проблема была в том, что было 16 источников финансирования, то есть 16 расчетных счетов. Это первая такая стройка в Союзе. Сделал упор на главный корпус, который удалось возвести на высшем уровне. Я получил за него Госпремию СССР.

— Желаемый результат был достигнут?
— Да! Поехали туристы из США, Англии, Франции и т.д. Сейчас у нас нет американских туристов, в основном, одни китайцы. Когда СССР развалился, комплекс выкупили два предпринимателя. Потом были какие-то разборки между ними. Комплекс купили другие люди, сейчас он в частных руках. Достоинство новых хозяев в том, что они его восстанавливают, ремонтируют, обновляют. И при этом не отрываются от нашего проекта. Стараются делать в том же архитектурном стиле. Сейчас в Суздале помимо нашего комплекса множество кафе, ресторанов, маленьких отелей. Наш комплекс был на 750 мест, ресторан — на 500 мест, кафе — на 135 мест. Плюс 15 маленьких кафе в городе. Сейчас их в Суздале в десять раз больше. Но при этом при советской власти город содержался, а сейчас на это деньги не выделяются. В 2024 году Суздалю будет 1000 лет. Меня включили в комиссию по празднованию юбилея. Уже четыре года они пишут планы, но совершенно бездарно. Комиссия не может решать такие вопросы. Ленин в свое время сказал: «Хотите загубить дело — поручите его комиссии». Нужно создавать комитет по празднованию. Люди должны получать зарплату, быть освобожденными. Надо создавать фонд, собирать деньги. Комиссия по Суздалю за четыре года не собрала ни копейки, а надо издавать книги о городе, выпускать медали, памятные знаки, сувениры. Комиссия, как сборная солянка — главный врач области, главный полицейский и т.д. — собирается раз в четыре месяца. У меня сейчас более 20 предложений. Хочу, чтобы подключили Москву. Москва основана Юрием Долгоруким, а он — князь Суздальский. Товарищ Собянин, будьте добры! Надо почистить 4,5 км реки, восстановить валы. Предлагаю поставить памятник Юрию Долгорукому — москвичи все приедут в Суздаль. Есть женщина, которая шьет старинные костюмы. Предлагаю, чтобы она сшила костюмы, в которые потом оденутся все женщины на праздновании 1000-летия Суздаля.

— Как Вы считаете, на сколько процентов реализуется сейчас туристический потенциал нашей страны?
— Я когда-то знал, что туристов в стране было 3-4 процента от населения. Думаю, что на сегодня этот процент не увеличился. Сейчас начинает развиваться внутренний туризм. Но если говорить просто, то у нас еще конь не валялся. Во многих странах туризм — основная статья доходов бюджета. А у нас статья «туризм» даже не учитывается в бюджете, настолько это малая величина.

— После «Решмы» Вы занимались строительством санатория «Белые ночи» в Сестрорецке. Это было с 1987 по 1993 годы. Как удалось завершить стройку в период развала СССР? Что с санаторием сегодня?
— Меня перевели туда, потому что там строили санаторий девять лет, и не было видно конца. Отношения со строителями были другие, шли суды. Я приехал, пообещал решить 53 вопроса за 20 дней. Строители воспряли духом. Через год мы уже открылись. Хотя думали, что его будут строить еще 2-3 года. Потом я работал по строительству в банке «Петровский», занимался реставрацией Шереметьевского дворца, далее реставрацией Ораниенбаума. Когда я пришел в Ораниенбаум, на него было выделено 250 миллионов рублей. Я посмотрел смету, в ней 8 миллиардов рублей. Там 16 га земли, Китайский дворец. Если в год выделять по 250 миллионов, то на реставрацию ушло бы 32 года (смеется). И никто это не продумал. Я поехал к Герману Грефу, все это ему объяснил. Он договорился с «Газпромом», который взял на себя Китайский дворец. Об остальном пообещал подумать. В итоге деньги были выделены, за три года все было сделано.

— С 1993 года Вы круто изменили профессию, став заместителем начальника управления по развитию, советником председателя правления банка «Петровский». Как Вы оказались в банковской сфере?
— А какая разница, где строить? Банк был перспективный, меня позвали знакомые. Я строил все филиалы, отреставрировал здание на Невском. Проблем с финансами не было.

— То есть фактически Вы занимались только строительством?
— Конечно! Я понятия не имею, что такое процент и другие банковские вещи. Я никогда не занимался бизнесом, всегда жил на зарплату.

— Мне довелось немного поработать в Москве в архитектурной сфере. Я стал невольным свидетелем невероятной коррупции на уровне одного из столичных департаментов. Мое начальство вынуждено было даже закладывать взятки в смету, выставляемую заказчику. Причем взятки давались не за что-то незаконное, а за согласование вполне законных реставрационных проектов. Согласны с тем, что сегодня коррупция в сфере строительства и реставрации едва ли не самая большая в России, если сравнивать ее с другими сферами?
— Не хотел бы в эту сферу погружаться. Я ярый противник «откатов», «накатов», взяток. Когда я работал в строительстве, у нас был только безнал, наличных не было. Все было на пределе. Мы не знали понятие «откат». После развала СССР случилась хитрая вещь, о которой почти никто не знает. В старых советских сметах кроме расценок было заложено около 20 процентов на так называемые «прочие расходы». И они были обоснованы. А сейчас строительная фирма — это порой контора «папа, мама, дочка». У них нет гаража, арматурного цеха, все покупается готовое. А строка «прочие расходы» остается. В итоге должна получаться сверхприбыль. Заказчики, видя это, говорят: «Что ж ты будешь обогащаться, мы тоже хотим». А сметы стали «жирные». Каждый рвется получить работу, даже если не умеет делать. Появились тендеры, кто-то кого-то своего проталкивает. Мне даже противно об этом говорить. Я пытался выйти на большой уровень и поднять этот вопрос. Но мне сказали: «Только до верха дойдет, тебя тут же прихлопнут. Потому что откаты берут все». Перечислять не буду. Получается, что структура поменялась, а старые советские сметы остались. И желающих на эти деньги много. Те, кто финансируют, в первую очередь. Тогда я сказал, что больше не буду участвовать в строительстве. Но мало сказать… Лет восемь назад мне позвонили большие люди.

— Что хотели?
— Говорят: «С завтрашнего дня Вы директор строительства Мариинского театра» (вторая сцена Мариинского театра на набережной Крюкова канала в Санкт-Петербурге — новый корпус Мариинского театра, на сооружение которого из федерального бюджета было отпущено 22 миллиарда рублей, открыт в 2013 году — прим. авт.). Решено это было на самом верху. Уникальный объект, много денег. Я сказал, что не пойду. К сожалению, система сейчас так работает. Я в ней «белая ворона».

— В июне Вам исполнилось 80 лет. Чем занимались в последнее десятилетие, какие планы на следующие десять лет?
— Почему на десять? У меня сейчас запланированы дела на пятнадцать лет!

— Отлично! Давайте на пятнадцать лет.
— Первое — я хочу выпустить по «Решме» точно такую же книгу, как по Суздалю. Деньги должны появиться, а книга будет продаваться. Я уже говорил, что хочу выпустить монографию по цитрам. Поскольку мне приходилось в течение жизни решать много сложных уникальных вопросов, то хочу выпустить книгу «Неразрешимых проблем нет». У меня более 50 таких ситуаций, думаю, книга будет полезна всем.

— Мы уже говорили о проблемах. Давайте еще примеры.
— Например, цветной мрамор в вестибюле «Решмы». Проектировщики заложили пол, стены и колонны в вестибюле из мрамора из Алтайского края, увидев панно из него у Чазова. Это безграмотно с точки зрения архитектуры. А еще хуже — такой же камень должен быть в бассейне. Все было бы пятнистым. Потом я еще больше узнал, что если бы чашу бассейна облицевали этим мрамором, то через 2-3 месяца там бы плавала ржавчина толщиной один миллиметр. Коричневый цвет в мраморе — это железо. В сочетании с водой, тем более хлорированной в бассейне, оно дало бы ржавчину. Долбили бы молотками и заново делали бы чашу бассейна.

— Но мрамор на полу вестибюля — это одна из визитных карточек «Решмы».
— Да. Приезжаю на Алтай в карьер. Директор мне говорит: «Милый мой, мы уже восемь лет добываем щебень». До этого они добывали его так: бурили, взрывали шашки. Зашли везде — пошли микротрещины. Что не берут — все лопается. Говорит: «Можем тебе сделать от силы 15 на 15». Можно было уезжать и забывать об этом, но я привык идти до конца. Спрашиваю: «Что посоветуете?» Говорит, что у них есть контора в Долгопрудном, может, на складе что-то осталось. Приезжаю в Долгопрудный, а там осталось два блока, десять метров. Но это вопрос не решает. Спрашиваю у их директора Геннадия: «Что посоветуете?» Он говорит: «Мы уже и забыли про этот мрамор… Единственное, мы вчера отмечали 75-летие директора, который там когда-то работал. Вот его телефон». Звоню: «Анатолий Иванович, я из Четвертого управления». Начинаю ему описывать проблему. Он мне в ответ: «Парень, ты слишком много говоришь. Приезжай ко мне — потолкуем!» Приезжаю, разговорились. Он заявляет: «Можешь меня свозить на Алтай? Когда взрывали, то в стороне, в 10-15 километрах от места, была маленькая горочка. Если найдем — тебе повезло».

— Чудеса!
— Едем на поезде. Первый день там все праздновали его приезд. На второй день стали ездить — искать. Ничего не находим. И тут под вечер он говорит: «Ну-ка, туда!» Подъезжаем — там бугорочек, буквально метров 15-20 шириной и полметра в высоту. Он взял монтировку, потыкал, говорит: «Тысячи полторы можно наковырять». Я приехал на завод — сделал заказ. Так у нас появился мрамор на полу в вестибюле.

— После такого примера хочется продолжения!
— Не вопрос. У нас вся мебель в «Решме» финская. В 1986 году получаю чертежи. Отдаю их во внешторг, а те финнам на проработку. Через 3-4 месяца финны запрашивают за два больших шкафа в вестибюле и четыре прилавка, а также за панельки в библиотеке и бильярдной сумасшедшую сумму — 202 тысячи долларов. Всего было девять предметов. У них такие правила: стандартный стул, к примеру, стоит 100 долларов, а если на сантиметр шире, то 300, потому что пошла ручная работа. Остается полгода до сдачи санатория, а у нас это не готово. Чазов звонит, паника. Я его успокаиваю и говорю что еду в Бобруйск. Белорусы мне по гроб жизни обязаны за то, что я им сделал за эти шкафы. Через два месяца белорусы сами привозят мне эти шкафы и двух монтажников. Они все собирают — я им плачу 53 тысячи рублей. Так что это мебель бобруйская, но она ничем не отличается по качеству от остальной финской мебели в санатории.

— Давайте на закуску что-нибудь еще интересное.
— Расскажу про светильники?

— Феноменальные люстры в столовой?
— Не только, про все светильники. 1982 год, идет кладка второго этажа. В конторе дама, которая занимается импортными закупками, приглашает меня и говорит: «У меня проблема — пропадает 92 тысячи долларов».

— Нам бы Ваши проблемы…
— Ничего удивительного — валюту выделяют на много строек. А где-то объект сорвался, деньги остались. До Нового года было 20 дней. Она предложила купить светильники для санатория. Я ей говорю: «Куда я их дену, у меня только второй этаж кладут, еще три года строить, потом десятьлет отделывать». Она отвечает: «Возьми у меня два ангара. Посмотри каталог, но учти, что на будущий год покупать за границей светильники уже запретили. Будешь потом закупать пластмассовые армянские». Я беру испанский каталог — открываю его в середине и попадаю на люстры в столовой. Я как увидел их, обомлел. А по проекту вообще были кованые светильники — из железа кузнец кует, черной краской красит. Еду к автору проекта. Он как увидел эти испанские светильники, обзвонил всех архитекторов, мы до 12 ночи отмечали от радости.

— Сколько стоила каждая люстра из столовой?
— Три тысячи долларов. Там их пять штук. Но цена не имела значения. Ночь я не спал. Откажусь — буду потом что попало вешать. Согласиться — риск, вдруг сгорит во время хранения. Но я решил рискнуть, дал согласие. Четыре дня мы обсчитывали, делали чертежи. Выбирали светильники для каждой комнаты. Всего было 1750 светильников. Как раз вписались в сумму. Поставили ангары, после Нового года стали получать ящики со светильниками. Три года они там лежали, ждали своего часа. Риск оправдался! Тут же еще повезло, что светильников для столовой было много. Когда сделали потолок в вестибюле, то вешать на него было нечего, кроме армянских светильников. Мы вырезали часть гроздей из столовой и повесили их в вестибюле. При этом в столовой света осталось достаточно. Строительство «Решмы» — это не ремесло, а творчество.

— Спасибо за интервью!

Жора КОСТАКЕВИЧ, фото автора: обеденный зал с испанскими люстрами в «Решме»; центральный вестибюль «Решмы».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *