,

Сергей Закаморный: «Здание художественной школы отремонтировали после поста в Твиттере»

Впервые гостем нашей рубрики «Разговор без микрофона» стал художник — преподаватель Клинцовской художественной школы с 20-летним стажем
Сергей Закаморный. Целые поколения выпускников художественной школы, а теперь еще и художественной мастерской «Мозаика», где он тоже преподает, учились рисовать
под его руководством. Многие ученики Закаморного добились серьезных успехов в живописи, а сам Сергей Владимирович прославился своими потрясающими
портретами и другими работами, которые хранятся в частных коллекциях в России и далеко за ее пределами. Но об этой стороне его творчества мы поговорим во второй
части интервью. А сегодняшний разговор мы начнем с современной российской живописи. Сергей Владимирович оказался великолепным собеседником. В ответе на многие вопросы в качестве примера он вспоминал потрясающие истории из своей жизни.

— Сергей, предлагаю начать с глобального вопроса. Я хорошо знаю, на каком уровне находятся те или иные сферы искусства в России, но, признаться, совершенно не осведомлен в том, что касается живописи. Как Вы оцените уровень русской живописи во втором десятилетии XXI века?
— Могу и ошибаться, но подозреваю, что в Клинцах я лучше других разбираюсь в том, что происходит сейчас с живописью в России. Я заново познакомился со своей однокурсницей Еленой Березиной, которая живет в Москве. Она тянет меня за уши в высшие сферы нашего искусства — заставляет, чтобы я искал и рисовал что-то новенькое. Я надеюсь, что когда-нибудь и я начну что-то рисовать, потому что года три я уже ничего толком не рисую.

— Почему?
— То перегрузка в школе, то друг у меня умер год назад — это сильно на меня подействовало. Но Елена Березина постоянно информирует меня о том, что происходит в Москве в живописи. Мне нравятся некоторые авторы и их работы. Могу их даже порекомендовать начинающим художникам. Например, мне очень нравятся импрессионисты Бато Дугаржапов и Вячеслав Короленко. В их картинах очень красивые сочетания цветов. Я смотрел видеоуроки, на которых Бато может за полтора часа пять раз поменять все в своей работе. И каждый раз получаешь новые ощущения от его работы. Не каждый художник может себе это позволить — у кого-то не хватает техники, у кого-то умения. Я восхищаюсь тем, как работает Дугаржапов. Еще я выделю из современных художников моего учителя Владимира Коломийца, который сейчас живет в Крыму. Он рисует очень интересные морские пейзажи. Пару лет назад я был в Феодосии. Там в доме-музее Айвазовского есть зал, где выставлены работы современных крымских художников. Коломийца там нет, но, на мой взгляд, его работы сильнее. Надеюсь, что его работы там будут. Вместе со мной к нему на учебу ездили художники из Клинцов и Брянска. Я не ожидал, что в моем возрасте я смогу получить совершенно новые для меня знания в художественной части. Причем это знания противоположны тому, чему меня учили в училище и институте.

— Вы выделили двух импрессионистов. А какие направления сейчас наиболее востребованы в России?
— Как всегда в России — реализм, абстракционизм, модернизм, импрессионизм. Нельзя выделить одно направление. На Западе уже давно пошли по пути примитивизма и абстракционизма. То есть выражения подсознательного с помощью кисточки и красок не за счет форм, а за счет пятен и непонятных силуэтов, которые у человека с чем-то ассоциируются. Буквально вчера видел ролик, на котором девочка накрасила голое тело, закрыла его длинной курткой и отпечатала себя на стенку. Кто-то говорит, что это искусство, но я так не считаю. Каждый сходит с ума, как может. Мне нравятся работы, в которые или явно вложено много труда, или есть что-то новое, новая идея. Научиться академическому рисованию способны многие. Но немногие способны доходить до такого состояния, которое в искусстве называют гиперреализмом. Когда говорят: «О, как на фотографии!» И еще меньше художников способны придумать что-то свое. Такая способность ценилась во все времена. Правда, иногда посмертно (смеется). В нашей художественной школе есть дети, которым даешь начальные академические знания, а учебные задания им даются не очень хорошо — на 3-4 балла. Но как только даешь им задание по композиции, например, осенний пейзаж или свет в окне, то они могут так необычно нарисовать, что удивляешься, откуда в таком юном создании рождаются столь оригинальные идеи. Каждый раз стоит вопрос: заставить человека рисовать академизм или пожалеть его, не напрягать. Ведь если он не справляется с академическим рисованием, то его могут и отчислить из школы. Сбалансировать так, чтобы сохранить его самобытность и не отбить желание фантазировать, очень тяжело. Но, на мой взгляд, это то, что нужно. Хотя бы в единичных экземплярах.

— В чем главные отличия живописи от других видов искусства?
— Для меня они бросаются в глаза. Например, музыкант должен играть постоянно. В лучшем случае, если есть запись, ее можно повторить. А если ее нет? Нужно снова петь или играть. Художник нарисовал картину — ее можно увидеть через сто и даже через тысячу лет. Это разница в способе знакомства с разными видами искусства. Далее — живописец может постоянно менять свою работу, даже через год, два или 50 лет. Не думаю, что у музыкантов есть такие возможности. В этом плане художники в более выигрышном положении. Хотя есть в истории интересные факты на этот счет. Так, Репин очень любил переделывать свои работы, и Третьякову пришлось дать команду работникам Третьяковской галереи, чтобы они не пускали Репина к его картинам.

— Помните свое первое произведение, которое показалось Вам по-настоящему удачным?
— Это не совсем произведение, это учебный рисунок. Когда я поступил в Брянское художественное училище, мне было 15 лет. Первый год мы рисовали геометрические тела, а в конце первого курса — гипсовые головы. На втором курсе мы стали рисовать натуральные головы, чего не было в Клинцовской художественной школе. Рисовать живого человека и гипсовую голову — это две огромные разницы. Натурщик двигает глазами, шевелит ушами. Способ рисования гипсовой головы — измерять карандашом, сравнивать все части. Живого человека надо рисовать на ощущениях. Одно из первых моих заданий было такое: нужно было нарисовать в трех положения бабулю, которая нам позировала. Я начал рисовать: штрихую-штрихую и вижу, что у меня легкий и красивый рисунок. Тут один преподаватель зашел — походил, посмотрел. Через пять минут второй преподаватель… Чувствую, что заходят специально, чтобы посмотреть на мою работу, хотя там и другие студенты рисовали. У меня в тот момент появилось ощущение, что я могу карандашом передать поры кожи. Я словно немного взлетал. Надеюсь, что я не задрал нос в тот момент (смеется). Но я первый раз ощутил, что я могу. Мы, художники, сознательно или подсознательно нуждаемся в подтверждении со стороны. В той работе я научился четко рисовать нос. А ведь в группе у нас было много ребят старше, по 20-21 году, после армии. Один из ребят, чьими работами я всегда восхищался, подошел ко мне и сказал: «Серж, нарисуй мне нос». Это было подтверждением того, что меня признали со стороны. Уже в институте я обратил внимание, что натурщики именно ко мне подходят и просят подарить портрет. А тогда мои работы часто забирали в фонд. Я уже нос задирал и говорил натурщикам: «Ну, если в фонд не заберут, то мне не жалко» (смеется).

— Ваши родители переехали в Клинцы из Таганрога, когда Вы были совсем маленьким ребенком. С чем был связан их переезд?
— Отец окончил радиотехнический институт в Таганроге и ему предложили распределение в Клинцы. Для него это был абсолютно неизвестный город, но ему обещали в будущем дать здесь квартиру. Этот аргумент стал решающим. А куда папа — туда и мама.

— Кем работал отец в Клинцах?
— Когда приехал — начальником цеха на радиозаводе. Потом главным инженером, а затем директором радиозавода.

— В каком возрасте Вы пошли в художественную школу? И были ли другие увлечения в детстве, которые могли перебить тягу к рисованию?
— Я даже не думал, что стану художником. И меньше всего думал, что стану преподавателем. В художественную школу тогда принимали примерно в десять лет. Человек шесть-семь из моего класса захотели поступать. Я сказал родителям про это. Мама загорелась, вспомнила, что я хорошо рисовал в детском садике. Решил попробовать. А в школе я обожал историю. Не то, что в четвертях, я даже на уроках никогда не получал «четверок». Мечтал стать археологом. Но, оканчивая восьмой класс, я узнал, что мои друзья — девочки и мальчики из художки — собираются поступать в Брянское художественное училище. Решил, что надо поехать. Когда поступил, стало интересно. У меня дома был обычный катушечный магнитофон, какого не было у многих по тем временам. А в Брянске я встретился с ребятами, которые занимались дискотеками. У них были достаточно крутые стереомагнитофоны, импортные пластинки, которые нигде не продавались. Среди них был и Сергей Серпиченко из Клинцов. Сейчас он с сыном занимается изготовлением баннеров в Клинцах. В Брянске мы с ним жили в одной комнате — вели дискотеки в училище и в общежитии. Это было улетное время! По окончании училища Сергей и еще один парень из Клинцов — Саша Церковский — собрались поступать в Харьковский институт. Я подумал: «Как же это они там будут и дальше вести дискотеки…» И я тоже решил поступать в Харьковский институт. К сожалению, они не поступили.

— Вот как бывает.
— Оговорюсь, что если бы вернуть время и иметь свои сегодняшние мозги, то я, конечно, попытался бы поступить в Ленинград, в академию, в Репинку. Но тогда я считал себя слабеньким — нечего и пытаться. Тем более я видел, что некоторые студенты брянского училища, которые были старше меня на пять-шесть лет, не могли поступить в Репинку и другие институты.

— Как доставали пластинки в те времена?
— Покупали только у иностранцев, например, у студентов. Они дали тебе на ночь 20 пластинок, ты выбрал 5-6 самых интересных, переписал их. За каждую заплатил им по пять рублей. Они хорошо зарабатывали. Думаю, что этот бизнес продолжался до появления у нас Интернета. В институте ребята с четвертого курса быстро узнали, что я занимался в училище дискотеками. Я ведь не один из Брянска поступил, слух, что приехал «дискотекарь», распространился быстро. Они спихнули на меня всю аппаратуру, а я и рад был — уши развесил. Аппаратура была высшего класса — десять колонок, усилители. Вместо того чтобы развиваться как художник, я все пять лет в институте занимался дискотеками (смеется). Составлял программки на каждую дискотеку.

— Наверняка были какие-то интересные истории.
— Еще бы! Я был на втором курсе, когда на первый поступили четыре харьковчанки — все ростом примерно 185 см. Мой рост — 170. Они, похоже, раньше где-то танцевали. Ребята соорудили мне сценку — получилась великолепная подтанцовка. Я в наушниках с микрофоном веду дискотеку, а сзади меня вытанцовывают эти полуголые гренадерши. Это было зрелищно! Жалею, что в те времена не на что было сделать видеозапись. Интересно, что в институте, куда я поступил в 19 лет, я снова оказался младшим в группе, как и в училище. Нетрезво оценивал своим детским мозгом, что главное в жизни. Музыка была на первом месте. Нет бы — порисовать лишний раз. Как результат — пять лет пролетели, приехал домой без единой работы. Учебные работы забирали в фонды, а больше ничего не нарисовал. Еще вышел прикол — когда уходили из училища, то мы передали дискотечную эстафету младшим ребяткам. Когда я оканчивал институт, то они тоже в него поступили. Через десять лет я встретился с ними в нашем брянском училище. Спрашиваю: «Ну, как вы там вели дискотеки в институте?» Они на меня посмотрели и ответили: «Какую дискотеку? Сержик, мы в институте рисовали, мы же не дураки» (смеется). Показали свои работы — целые альбомы портреты акварелью. Молодцы, что еще можно сказать?

— Среди гостей нашей рубрики в последнее время преобладают выпускники первой школы. И Вы тоже из их числа. Чем Вам запомнилась первая школа Клинцов 70-х годов?
— Хорошая школа была. Не было такого, как сейчас я часто вижу, что дети из гимназии перегружены учебой. Мне хватало времени и на учебу, и на олимпиады. При желании мог бы пойти и на медаль. Запомнился один случай. Мой классный руководитель Анастасия Гавриловна Алиферец на уроке географии вызвала меня к доске, а я перед уроком успел прочитать первый пункт. Отвечаю на «пятерку». На следующем уроке она меня снова вызывает. А я, хоть и подумал, что она меня не вызовет, но перестраховался и прочитал перед уроком тему. Снова получил «пятерку». На третьем уроке ситуация повторяется. Я уже заподозрил неладное, снова выучил тему. Перед четвертым уроком думаю: «Это что-то нездоровое, надо читать». Меня снова вызывают к доске, и я получаю «пятерку» (смеется). Когда наступил пятый урок подряд, то я подумал: «Ну, сколько можно? Принципиально не буду учить. Совесть-то иметь надо». И в итоге она меня не вызвала и потом очень долго не вызывала.

— После учебы Вы вернулись в Клинцы? Кем работали?
— Художником-оформителем в комбинате стройматериалов. В институте нам предложили, чтобы мы сами нашли место работы, с которого в вуз придет вызов. А распределяли только тех, кто не смог сделать себе этот вызов. Я попросил отца — он все организовал. Полтора года я там отработал, а потом перебрался в Западные электросети, где директором был Иван Кириллович Сауцкий. Чудесный руководитель, который любит искусство. Он ставил передо мной интересные задачи — расписать актовый зал, коридоры, написать картины в кабинет, для подарка начальникам. Мне эта работа доставляла большое удовольствие. Он не ограничивался оформиловкой. Это были 1991-1992 годы.

— Насколько влияет на доходы художника время, в котором он живет? Мне кажется, что Ваша профессия востребована даже в не самое сытое время. Или я не прав?
— Наоборот. Наша профессия слабо востребована, особенно в маленьких городах. Когда я учился, то думал, что картинами зарабатывают только седые бородатые мэтры, а мне до них еще далеко. Доживу до их лет, нарисую картины и буду продавать. Это была моя беда и ошибка. Уже работая преподавателем, я узнал о художнике Федоре Васильеве. У него была сногсшибательная судьба — он умер в 23 года, создав к этому времени несколько сотен картин уровня Третьяковки. Не нужно было ждать бороды. Но у него все так сложилось — с детских лет он любил рисовать, к тому же его сестра вышла замуж за Шишкина. Получилось, что его учили Шишкин, Репин и Крамской. Конечно, у меня были неплохие учителя, но таких, как Шишкин и Репин, среди них не было. Я бы выделил недавно умершего преподавателя Михаила Васильевича Колесника. При нем в Брянске я почувствовал, что могу передать поры человека карандашом. Еще бы я выделил своих учителей в клинцовской художественной школе — Александра Андреевича Цырика и Петра Григорьевича Швеца. К сожалению, в Клинцах тогда не было выставочного зала. Но когда я уже был в училище, то на каникулах в Клинцах посетил выставку наших художников в кинотеатре «Юность». Когда я увидел работы Цырика и Швеца, то у меня челюсть отпала. Я пожалел, что не видел их работы раньше. Если бы я увидел их, учась в школе, то по-другому относился бы к учебе. Увидел бы уровень, к которому можно стремиться. В нашем деле лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Всем ученикам нужно видеть, что умеет их преподаватель.

— Как Вы оказались в художественной школе в качестве преподавателя?
— Я долгое время в Клинцах занимался купи-продай и видеопиратством. Рисовал редко — от случая к случаю, например, когда заказывали портрет. За эти годы сильно упал уровень портретного сходства в моих работах. В годы учебы сходство у меня получалось автоматом. А тут мне уже приходилось прикладывать усилия, чтобы получалось сходство. В какой-то момент я снова стал дружить с Сергеем Гулаковым — моим ныне покойным однокурсником по училищу. А он в то время преподавал в художке. Директор школы Валентин Семенович Шинкаренко предложил ему получить высшее образование. Он согласился. В школе тогда преподавали три человека, они поняли, что когда Гулаков будет по месяцу на сессии, то им будет тяжело. Сергей предложил мне пойти на неполную ставку. Ребята, с которыми я занимался торговлей, были не против. Так я поработал год, но пришло время выбирать, и я выбрал школу. С 1999 года я уже работал в школе по трудовой книжке. В этом году у меня юбилей — 20 лет в художке. Сейчас я самый старый по стажу преподаватель в художественной школе.

— Давайте перенесемся на несколько лет назад и поговорим подробнее о перипетиях с Клинцовской художественной школой. Хотелось бы узнать Ваше мнение о том, что с ней произошло.
— Много лет школа работала в арендованном помещении на первом этаже техникума. Там было несколько несчастных классов. Более достойного помещения горадминистрация не находила. Когда еще был жив мой отец, я спросил у него: «Почему ты не нашел?» Он ответил: «А мне никто ничего не говорил. Если бы сказали, я бы озадачился, и наверняка нашли бы». И тут нам помог Александр Васильевич Долгов, которого я обожаю. Времена были тяжелые — у города денег не было, однако горадминистрация предлагает нам второй этаж отремонтированного Московского гастронома. Если в техникуме мы учили сто детей, то, переехав в здание гастронома, сразу набрали около 200 учеников. И если раньше мы отсеивали детей на стадии приемных экзаменов, то там брали практически всех. Это хорошо для города, но не очень хорошо для уровня художественной школы, потому что дети меньше напрягаются, понимая, что их не отчислят. Ранее мы отчисляли тех, кто плохо учился. Уровень моего поколения и чуть позже на порядок сильнее, чем уровень выпускников нашей художественной школы последнего десятилетия. Конечно, есть и сейчас талантливые ребята, я говорю про средний уровень. А еще, когда школа переехала в гастроном, то у нас появился выставочный зал. Я был рад за наших детей и за наш город. Там выставлялись не только работы клинцовских художников, но и брянских, гомельских и других. Но через какое-то время здание Московского гастронома решили продать для нужд города. Тогда и другие здания продавались.

— Это уже было при Беляе и Белаше?
— Да. Меня расстроило, что в реально тяжелейшие для города времена администрация во главе с Долговым нашла возможность предоставить нам очень хорошее помещение, а теперь нам предложили переехать в здание второго училища, где были проблемы с крышей и стенами. Оно явно нуждалось в ремонте. Мы немного возмутились, попытались бороться. Писали в Брянск, а потом и в администрацию Президента России. Но нас каждый раз отсылали (в этот момент в мастерской с полки падает апельсин, правда, ненастоящий). Сила рулит — показывает, что я не вру (смеется). Мы не за себя радели, но здесь реально меньше количество классов. А второй момент — выставочный зал в здании гастронома был отделен от школы. Посетителям не нужно было ходить по школе. А сейчас человек, который хочет посмотреть картины, должен сначала с боем прорваться через первый этаж, где всегда много детей, а далее пройти и по второму этажу, где тоже многолюдно. К тому же в этом зале нет смотрителя. Мы боролись, боролись… Я знаю истинную причину, почему нам удалось заставить нашу администрацию вложить денежки в ремонт этого здания. Но я не хотел бы делать ее достоянием общественности. Даже подозреваю, что в Клинцах об этом знают 1-2 человека. Может, кто-то из администрации знает, потому что они сделали ремонт здесь. Правда, пару лет назад крыша все равно рухнула. Ее пришлось переделывать.

— У нас же рубрика «Разговор без микрофона». Неужели настолько секретная история, что ее не могут узнать наши читатели? Сергей, говоря молодежным языком, колитесь!
— Ну, хорошо. Только подчеркну, что это моя личная версия, доказательств которой у меня нет. После того как нас отфутболили все инстанции, в которые мы обращались за помощью, я написал в Твиттере на тот момент заместителю председателя Госдумы Сергею Железняку (Железняк добровольно покинул этот пост в 2018 году, не подчинившись партийному решению голосовать за повышение пенсионного возраста — прим. авт.). Я описал ему нашу ситуацию, а он тогда еще и отвечал за культуру. Железняк ответил, что понял ситуацию, что через две недели будет встречаться с Николаем Дениным и скажет ему о нас. Тогда Денин еще был губернатором… Через месяц в здании художественной школы, в которое мы должны были переехать, начался ремонт. Я не в курсе, была ли их встреча, говорил ли Железняк Денину о нас, но логическая цепочка выстраивается. То нас выгоняли без всякого ремонта, а то вдруг нашли деньги на капремонт. И целый год мы еще работали в гастрономе, пока здесь делали ремонт.

— Какие качества развивает в ребенке рисование?
— Мне больше всего нравятся в жизни две вещи — это рисование и боевые искусства. Мне кажется, что они идут параллельно. Многие известные мастера боевых искусств Китая и Японии были живописцами и занимались каллиграфией. И там, и там нужны точность движений и абсолютная связь глаз и руки. Так что рисование развивает в ребенке координацию движений. А в плане развития головы я бы не сказал, что обычная и музыкальная школы сильно развивают в ребенке творческое начало. Если и развивают, то на каких-то прикладных направлениях. А у нас творчество в каждом задании — придумать, придумать, придумать. Например, на уроке композиции ребенок каждый раз получает новую тему. Однажды я наткнулся на статью в журнале «Америка», издаваемом в России, в котором было приведено исследование мирового рынка автомобилей, сделанное иностранным изданием. Там было написано, что в основном в проектных отделах крупнейших автомобильных фирм дизайнеры — это выпускники МАДИ. По мнению исследователей, это произошло потому, что в Россию компьютеры пришли позже, чем в развитые страны Европы, Азии и Америки. Там умение придумывать заменилось комбинированием отдельных частей с помощью компьютера. А в России из-за отсутствия компьютеров студенты вынуждены были напрягать свой мозг. В результате способность придумывать у них сохранилась. Меня так поразило это исследование. Я подумал: «Вот, правда: компьютер — враг художника». И сейчас на моих уроках композиции, когда дети, получив задание, ищут в телефоне картинки по теме, то я говорю им, чтобы они хотя бы их не копировали. Разрешаю смотреть, но прошу переработать, напрячься и создать что-то свое. Я это называю открытием собственной форточки. Чем чаще вы заставляете себя открывать форточку, тем лучше она открывается. Умение придумывать может пригодиться человеку в любом направлении — от дизайна собственной квартиры до решения своих проблем. А еще в жизни бывают разные ситуации. Человек может заболеть, попасть в аварию и потерять основное место работы по состоянию здоровья. Тогда он начинает вспоминать, что получил в детстве дополнительное образование в художественной школе, начинает активно развивать то, что мы дали ему в детстве.

— Сейчас вы работаете в «Мозаике». Какие курсы преподаете?
— Как таковых курсов нет. Но мы можем все, что касается художественного творчества — подготовить к поступлению в вуз, научить рисовать портрет и т.д. Но есть разница — рисовать с фотографии или с натуры. Мы пытаемся в «Мозаике» научить рисовать с натуры, но это, к сожалению, очень долгий процесс. Многие преподаватели и художники, рисуя десятилетиями, так и не смогли или не захотели освоить жанр портрета. Достаточно вспомнить такой яркий исторический пример — картина «Три медведя» Шишкина. Он великолепно рисовал деревья и природу, но медведей он рисовал не сам — ему помог друг. Если вернуться к работе в «Мозаике», то нужно отметить, что мы учим детей рисовать масляными красками, чего нет в художественной школе. Масляные краски — это достаточно дорогое удовольствие (1 тюбик — около 300 рублей), холст тоже стоит дорого, не каждый может себе позволить. К тому же у многих детей аллергия на краски и растворители. Поэтому в художественных школах обычно нет масляной живописи, там работают только на водных красках — акварель, гуашь, акрил (в лучшем случае). Мы в «Мозаике» этот пробел можем устранить, ведь многие дети хотят рисовать именно масляными красками.

— Сколько ребят, занимавшихся под Вашим руководством, связали свою дальнейшую жизнь с живописью?
— Из каждого выпуска — это примерно 2-3 человека. А выпускает школа от 20 до 40 человек в год.

— Кто из Ваших учеников за все время работы добился наибольшего успеха?
— Дмитрий Пауков и Александр Макеев окончили Глазуновку. Дима этим летом расписывал армянскую церковь в Иерусалиме. Ольга Малявко и Ольга Горошевая учатся в Москве. Константин Эльяшевич окончил вуз в Орле по специальности «ландшафтный дизайнер». Сейчас живет в Калининграде, очень востребован там как специалист.

— Наверняка среди Ваших подопечных есть ребята, которым живопись не дается, несмотря на все старания. Что делаете с такими детьми? Продолжаете учить или вежливо объясняете, что ребенку лучше попробовать себя в другой сфере?
— Расскажу историю из собственной жизни. Лет 15 назад, в мае, пришла ко мне мама со своей дочкой Ольгой Мартьяновой, которая училась у нас в художке. Говорят: «Мы хотим поступать в институт в Орел». Я прямо ответил маме: «Не мучайте ребенка, это не его». За все годы учебы у нее не было ни одной «пятерки». В начале сентября они снова приходят в школу с сияющими лицами: «Мы поступили в Орел». И показывают ее работу, нарисованную карандашом — куб с шариком. Уровень работы — это было не хуже, а местами и лучше, чем делал тогда я. У меня челюсть отвисла. Мама сказала: «Мы пошли на платные курсы, и Оля там спала с карандашом». С тех пор я зарекся говорить, что есть бездарные в какой-то области люди. Есть или плохие преподаватели, или нераскрытые по каким-то причинам таланты. Только труд и упорство! Никогда не сдаваться!

Фото: С. Закаморный. «Проспект»
Фото автора
Жора КОСТАКЕВИЧ

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *