,

Алексей Сивограк: «На многочасовых пленумах горкома рисовал портреты присутствующих и дарил им»

К выбору героя рубрики «Разговор без микрофона» для первого номера нового года мы подходим особо щепетильно. В уже ушедшем году им стал режиссер народного театра Виктор Пугачев, которого знают все клинчане. В этом году в первом номере мы подготовили интервью также с человеком творческой профессии, который знаком подавляющему большинству жителей города Клинцы и Клинцовского района. Это замечательный художник Алексей Сивограк. Уже много десятилетий автор более чем тысячи картин проживает в селе Рожны, куда мы и направились на встречу с мастером, чьи картины разошлись по всем уголкам земного шара.
Напомним, что другой клинцовский художник — Сергей Закаморный — на вопрос о лучшем живописце нашего города, не раздумывая, назвал Алексея Сивограка. Знакомство с Алексеем Филипповичем прошло в его доме, мы проговорили 4,5 часа, но, как оказалось, из-за своей скромности наш герой не рассказал одну из самых важных историй своей жизни.
Не рассказал, потому что он в этой истории проявил себя настоящим героем, а выпячивать свои поступки этот человек не любит. На наше счастье пробел восполнил его сын Руслан. Уже после нашей встречи он рассказал, что в тринадцать лет его отец спас своего брата Васю и соседа Сашу. В октябре мальчишки катались на салазках на речке по тонкому льду, который в какой-то момент провалился. Оказавшийся рядом Алексей сбросил бурки и фуфайку и полез в ледяную воду, чтобы вытащить друзей. В то время такой поступок был в порядке вещей, и юного Алексея не награждали медалями. Конечно, большинство из нас, смею надеяться, именно так поступили бы на его месте. Но мало кто смог бы при ответе на вопрос о самом запоминающемся событии детства намеренно умолчать о таком эпизоде просто из скромности. Алексей Филиппович смог.

— Алексей Филиппович, договариваясь о нашей встрече, Вы обмолвились, что около 16:00 каждый день кормите скотину, а потом идете гулять. А как проходит весь Ваш стандартный день в ставшем для Вас родным селе Рожны?
— Перед тем как встать, делаю несколько физических упражнений прямо в кровати. Поднимаюсь, делаю полноценную зарядку на веранде, после чего иду кормить и доить животных. Жена сейчас болеет, и все это на мне. Это тоже своего рода физкультура. Летом легко встаю около шести часов, а сейчас, когда короткие дни, труднее встать так рано. Хлопоты по хозяйству занимают часа два, а потом у меня свободное время до обеда, когда я могу поработать с этюдником. А если хороший восход или закат, то беру фотоаппарат и бегу вокруг села, чтобы сделать хорошие снимки. После обеда, ближе к вечеру, снова работа с живностью. Закончив работу, иду на прогулку по селу. Мой ныне уже покойный друг как-то сказал: «Алексей Филиппович, тебе не надоело по Рожнам этим кружить каждый день? Что ты там ищешь?» Я ему ответил: «Василий Андреевич, надо уметь видеть. Один и тот же вид в зависимости от дня, погоды и освещенности будет смотреться совершенно по-разному». Обычному человеку кажется: дерево и дерево. Но таким, как сегодня я его вчера не видел. Гуляя вокруг Рожнов, убиваю двух зайцев — занимаюсь физкультурой и ищу сюжеты для картин. Бывает, что обошел село, но потом забраковал все фотографии за день, потому что на компьютере снимки порой видятся не такими, как через объектив фотоаппарата.

— Много у вас живности?
— Два десятка курочек, два поросеночка жена купила, три козочки и козел, две собаки и два кота. Один кот свой, второго подкинули — жалко было, оставили. Все требуют внимания. Не только животные, но и окружающие люди. К примеру, недавно помог за полтора дня поставить забор соседке. У нее сгорел дом, и ей дали новый дом через дорогу от моего. Все идут мимо, удивляются и радуются ее новому забору, а мне просто приятно, что сделал человеку добро. Частенько со мной гуляет молодежь, однажды Саша Медведев говорит: «Алексей Филиппович, что Вы за человек? Вы стараетесь всем добро сделать. Я даже горжусь, что Вы почти земляк моей матери». А как мы должны жить? Чтобы требовать от кого-то, ты должен быть сам примером. Я же еще и стригу соседей. Сельчане узнали, что я стригу. Что им, ехать в город? Приходят и просят, чтобы постриг.

— Расскажите о своих родителях.
— Папу звали Филипп Лукич, маму — Анна Яковлевна. Родители из Медведово, но когда мы стали смотреть родословную, то поняли, что вряд ли у них медведовские корни. Отец до войны окончил бердянское училище по специальности «столяр-плотник». Отец и все братья высокие, а я маленький — пошел в мать. Перед войной отца контузило на учениях. У них с матерью было одиннадцать детей. До войны трое умерли в детстве, осталось нас восемь. А сейчас в живых четверо — брат Николай в Клинцах живет и две сестры — Мария, портниха, в Чернигове живет, Валя — в Медведово. Все они уже на пенсии. Нашу семью всегда ставили в пример — отца никогда не видели пьяным, он прекрасно играл на гармошке. Мать тоже была заводной, любила танцевать. В школе мы все учились неплохо, но каждый выбрал свое. Вечерами при керосиновой лампе любили рисовать, но в деле живописи только я оказался такой настырный. Кстати, все в детстве звали меня не Лешей, а Леней. В пятом классе я копировал карандашом рисунки. Потом уже отец стал покупать акварели. Но способности к живописи были и у двух братьев — Георгия, который потом стал председателем колхоза в Стародубском районе, и Ивана, который старше меня на год. Их уже нет в живых.

— Как сложились судьбы Ваших братьев и сестер?
— Нас много было, за всеми не углядеть. Когда я был в третьем классе, двухгодовалая Надя упала с лестницы, получила сотрясение мозга. Два года мама с ней мучилась после этого, но спасти ее не удалось. Иван работал на заводе в Волгограде. Была странная история, когда его, простого рабочего, хоронили через неделю после похорон директора завода. И хоронили так же, как и директора. Георгий окончил с отличием академию, ездил на БАМ, потом был главным инженером и директором колхоза. Василий умер в Казахстане. У него осталась дочка и жена, после развала СССР с ними стало сложнее поддерживать связь. Брата Вити тоже уже нет в живых.

— У Вас не совсем обычная фамилия, не знающие Вас лично люди даже могут подумать, что это красивый художественный псевдоним. Что она означает?
— Еще в детстве заинтересовался этим вопросом. Однажды нас, лучших учеников медведовской школы, повезли на бортовой машине в клинцовский краеведческий музей. И там обнаружил, что сивограк — это название птички (сизоворонка) на белорусском языке. Она меньше голубя, но красивая. Я видел ее в детстве, когда ходили в топальский лес за ягодами. Уже тогда я любил смотреть за природой, например, куда птичка понесла травку гнездо вить. Эта наблюдательность и помогла мне стать художником. Я и сейчас люблю смотреть в окно за синичками… Сейчас уже сын Руслан стал искать в Интернете людей с нашей фамилией, оказалось, что есть Сивограки на Украине и в Белоруссии.

— У каждого человека есть первые детские воспоминания. Какое у Вас отложилось самое первое воспоминание из детства? Сколько Вам на тот момент было лет?
— Помню, когда мне было десять лет, весной наблюдал за нашей красивой белокаменной церковью в Медведово, наслаждался звоном ее колоколов. А на куполе сидел аист. Красота! Та церковь была построена на века, не так, как строят сейчас. Пусть не обижаются наши теперешние строители. Тогда с душой строили, была настоящая архитектура, а сейчас лишь бы ухватить… Она и сейчас бы стояла, если бы не приложили ненормальные люди к ней руки в свое время. Родители приучали нас к труду — в каждом возрасте у каждого из нас были определенные обязанности по дому — полы мыли, кормили живность, воду носили из колодца, двор подметали каждую субботу. Считаю, что при воспитании своих детей можно было больше использовать опыт моих родителей. Дети у меня хорошие, но какие-то моменты в воспитании все же были упущены. Сейчас у нас считается, что детей нельзя эксплуатировать, заставлять работать. В результате некоторая молодежь, даже сельская, не говоря уже о городской, не знает, где картошка растет — на дереве, в кустах или в земле. Советская школа была лучшей в мире. Сейчас наш опыт переняли в ряде стран, а мы взяли новое в образование непонятно откуда. Кстати, отец у меня был человеком мягким, но иногда нам доставалось и ремнем, если не сделали положенную работу. Помню еще один эпизод из детства.
Я был стеснительным, да и сейчас многие меня таковым считают. Брат Иван был боевой, здоровался со всеми через дорогу громко. А я раз иду весной по дороге, а навстречу бабка. Я поздоровался, но, видимо, робко. Она в ответ не поздоровалась. Как потом оказалась, она не услышала. Вечером отец собрал нас всех и спрашивает: «Кто сегодня не поздоровался с человеком?» И назвал как раз ее имя. Все братья и сестры подтвердили, что поздоровались. Стало понятно, что речь обо мне. Он говорит: «Лень, тебя что, не учили здороваться?» В общем, дело дошло до слез. Вот как нас воспитывали! А сейчас детям дали слишком много прав. Если родитель любит своих детей, он никогда не перейдет грань. Но если любя он где-то хлестанет прутиком ребенка, то ничего страшного не будет. Когда нам попадало ремнем, то отец любил говорить: «Дети, когда-то вы мне скажете за это спасибо». Так и есть. Он переживал не за себя, а за нас. Родители не должны думать так: «Семена хорошие, значит, и дети наши будут хорошие». Я всегда гордился семьей. Но не секрет, что мой младший брат начал злоупотреблять спиртным и умер от этого десять лет назад. И мне, и всей семье было стыдно.

— Вы написали картину «Послевоенное детство». Каким было Ваше послевоенное детство?
— Я родился через пять лет после окончания войны. Все детство прошло в селе Медведово. Мне нравилось сидеть со старичками на завалинке напротив нашего дома и слушать их разговоры. Кто-то про войны вспоминал, кто-то про доброго помещика. Конечно, одеты тогда все было простенько, но моя семья жила неплохо. Отец был мельником, часто его звали в другие села, чтобы отремонтировать мельницу. Только два раза в год нам покупали обновочку — в школу на 1 сентября и на Пасху. Конечно, контраст с нынешним временем большой. С другой стороны, не могу не вспомнить свою любимую поговорку про нынешнее время: «Много, но дурного». Сейчас часто слышу, что в то время были пустые прилавки, а сейчас есть все». Отвечаю им этой поговоркой. В мое послевоенное детство люди были добрее, никто не над кем не смеялся, не издевался, интересно было жить. Сейчас народ набрался негативных черт, стал жадным, завистливым, ненасытным, обозленным.

— Какие воспоминания оставила учеба в школе?
— Старшие братья уже учились, а я все мечтал скорее пойти в школу. Портфелей не было, книжки и чернильницу клал в сумочку из холста, сшитую мамой. Школа казалась большой, постоянно живой. Заходишь в класс, а там по 20 с лишним человек. И в каждом потоке по три класса — три первых, три вторых и т.д. Сейчас мы хорошо живем, но почему-то в рожновской школе нет той атмосферы. На учителей мы чуть ли не молились. Помню свою учительницу Юлию Владимировну Бакуревич, которая жила в крайнем доме, к Бутовску. При любой погоде каждый день она проходила пешком до школы длинный путь. В плохую погоду думали, что она не придет, но не тут-то было. Отличный педагог, хотя тоже была строгой — могла выставить в ряд тех, кто не выучил урок, и дать каждому оплеуху. И ничего, никто не в обиде, хорошие люди выросли. Мне, правда, ни разу не доставалось от нее.

— Помните, в каком примерно возрасте начали рисовать?
— Где-то в пятом классе я уже копировал иллюстрации картин из журнала «Огонек», который выписывал отец. Однажды зашел к нам сосед, увидел мои рисунки и сказал: «Лене надо ехать учиться в Москву в художественную академию». При этом у меня было много увлечений — играл, занимался спортом. Профессионального учителя рисования у нас не было, но был завклубом Александр Леоненко, который любил рисовать. Он, видя мое увлечение, подарил два тома книги «Рисунок и живопись». В армии я тоже продолжал рисовать, работал уже и маслом. В учебке, в селе Мышинка, под Гомелем, встретил парня, который ходил в своем городе в студию. Оказалось, что я рисую не хуже его.

— Чем занимались после окончания школы?
— В ноябре 1968 года меня призвали в армию, как раз в это время была заваруха в Чехословакии. После курса молодого бойца в Подмосковье нас должны были отправить в Прагу. Но я заболел, хотя в детстве болел мало. Лечить меня там не стали, отправили домой. Сейчас все отлынивают от армии, а тогда я приехал домой чуть ли не со слезами на глазах. 18 мая меня снова призывают. После учебки попал в ракетные войска в Бологое. Правда, не буду приукрашивать, ракет там не видел. Там у нас спросили: «Кто может рисовать?» Я помялся и сказал, что немного умею, но нигде не учился. Услышал в ответ: «Ничего, научишься». В итоге я оформил ленинскую комнату, оформлял альбомы. Перед самым дембелем меня перевели в автобатальон. Я был недоволен, уже 18 мая на дворе. Но командир батальона попросил: «Побудь немного у нас, я тебя лично отвезу на машине до самого поезда…» Еще во время службы занимался самбо. Уже перед дембелем надо было ехать на соревнования в Прибалтику, но я как раз тогда оформлял гараж. Что мне эти соревнования по самбо… Отслужил неплохо — получил две медали, одну из них за воинскую доблесть.

— Что было после демобилизации?
— Пришел из армии — надо было помочь отцу, он начинал строить дом. Старшие братья уже разъехались. Месяца три помогал отцу, а потом пошел становиться на военный и партийный учет. В райкоме работал инструктором сват Коля Рожнов. Он говорит: «Есть возможность устроить тебя на работу. У тебя второй разряд по самбо, пойдешь во вновь образовавшийся Ольховский совхоз инструктором по спорту?» Правда, там была история, когда он потом сам же меня отговаривал, но это не для печати, а то кое-кто обидится. Но я решился все же поехать сюда. Год отработал, здесь же, в Рожнах, женился. Татьяна тогда училась в училище. Потом Анатолий Мешков, который был вторым секретарем горкома комсомола, мой хороший товарищ, предложил мне перевестись в четвертое училище.

— Почему решили уйти из совхоза?
— Я люблю справедливость, а мне не нравилось отношение к молодежи председателя колхоза Владимира Сергеевича Фролова. Хотя я тогда достал форму, наша команда «Колос» по футболу заняла первое место в районе. Решил уйти в училище. Но ездить постоянно на работу в город тоже не очень удобно. После училища в 1973 году я еще немного поработал по комсомольской линии в автоколонне №1305. Спустя год я уже работал учителем рисования в медведовской школе. Там я оказался не случайно, а по необходимости. Заболел сын Руслан, врачи не могли его вылечить, надежды уже почти не было. Но помогла моя мать — целительница. Вот тебе врачи и вот тебе бабка, которым мало кто верит. А все потому, что под видом толковых целителей много шарлатанов.

— Особенно в последнее время.
— Это точно. Год мы жили в Медведово, пока Руслан не окреп. Вскоре стало известно, что в Рожнах открывается новый Дом культуры, в 1975 году я был назначен его директором. А потом вдруг подумал: «Я же офицер, пойду работать в милицию». Уже документы собрал, но тут мне попадается в руки брянская газета, где написано, что в Брянске открыто художественное училище. Решил, что поеду туда поступать. Меня сопровождал Петр Егельский, инструктор отдела культуры. Приезжаем в Брянск на поступление, я взял с собой 4-5 своих картин. Заходим в детскую художественную школу, а нас встречают директор училища Леонид Александрович Захаров и завуч Владимир Викторович Хроменков. Они говорят, что мы опоздали, поскольку уже ставят постановки, а завтра экзамен. Я не могу упрашивать, если мне сказали «нет», значит, нет. Но Петя меня выручил. Говорит: «Дядечки, вы бы поглядели его работы, это же такой художник! Не пожалеете!» Они согласились, взяли мои работы, сказали приходить завтра. Утром прихожу — подходят абитуриенты, но они уже знают, что их допустили к экзамену. Захожу в аудиторию, а меня спрашивают: «Кто Вам помогал рисовать эти работы?» Отвечаю, что никто не помогал, сам рисовал. Мне еще помогло, что членом комиссии был почти мой земляк Василий Лаворько. Тут я уже и сам набрался наглости, подошел к нему и спросил, знает ли он моего брата Жору. А я знал, что они пересекались часто. Он подтвердил знакомство. Говорит мне: «Леша, не переживай, сейчас дам тебе бумагу, кисти и краски».

— Как сдали вступительный экзамен?
— Поступил прекрасно — «4», «5», «5». Позвонил в Рожны, сообщил о своем поступлении. Жена тоже молодец — четыре года моей учебы выдержала. Почти каждый выходной я приезжал домой. В училище членами КПСС были только директор, завуч и я. Вместе ходили в областной отдел культуры. Я в училище на втором и третьем курсах был еще и членом приемной комиссии.

— Ваша первая выставка прошла в 1974 году?
— Да, это была выставка моих самодеятельных работ в медведовском Доме культуры. Работы, которые там были выставлены, раздарил тогда друзьям.

— Сергей Закаморный рассказывал мне, что в художественном училище с ним учились в группе взрослые ребята после армии. А Вы, получается, и вовсе поступили в училище в 26 лет. Что Вам дала учеба в таком возрасте в плане профессионального мастерства?
— Да, мои однокурсники были моложе, некоторые даже на девять лет. Например, Николай Сидоров, который сейчас дорос до профессора Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова. Но были Саша Коньков и еще один парень примерно моего возраста. Но мне не было неудобно от того, что мои однокурсники были намного моложе. Однако в силу своей скромности часто переживал, что мои работы могут быть слабее, чем у других ребят. Бывало, что в аудитории выставят наши картины, а преподаватель подходит ко мне и говорит: «Алексей, молодец! Учитесь у него!» Думаю: «Ничего себе!» Но я переживал, даже когда диплом писал. Бывало, что и попадало нам. Помню, пишем акварелью картину — деревянный щит, не строганная шалевка, гвозди торчат, полотенце. Мы с Виктором Юхманом из Погарского района рисуем каждый гвоздичек. Преподаватель Александр Панченко подходит и начинает отчитывать нас. Витя стал возмущаться: «Да мы же с Лешей каждый гвоздик нарисовали». А Панченко говорит: «Ребята, купите фотоаппарат и цветную пленку. Фотографируйте и не мучайтесь. Вы же художники!» Это я на всю жизнь запомнил. Всегда нужно учиться, я и сейчас учусь. Глупый тот человек, который хвастается, что окончил академию. Видел я из академий людей, мне стыдно было за них. Если человек полностью удовлетворен собой, то на большее он уже не способен. С другой стороны, видел людей, которые ничего не оканчивали, но работают классно. Но при этом мне учеба в училище дала многое. Она помогает мне и в преподавательской деятельности. Я готовлю учеников, занимаюсь репетиторством. Бывало, что по четыре-пять человек в год готовил. Сейчас беру уже меньше учеников. Но главное, что все они поступают. Сейчас у меня занимается одна девочка Настя из Рожнов, девятиклассница. Пришла ко мне с нуля.

— Я читал, что во время учебы в Брянском художественном училище Вы как один из самых талантливых студентов получили направление в академию. О какой академии речь и почему Вы не продолжили обучение в ней?
— Речь шла о Глазуновке в Москве, куда потом поступили некоторые мои однокурсники. Я не стал поступать из-за сына Руслана. И так четыре года жена справлялась с сыном одна — надо было ей помогать. Из Глазуновки пришло несколько направлений в наше училище. Руководство выбрало и меня. Но я сказал директору: «Леонид Александрович, давайте мы отдадим кому-нибудь мое направление, я не могу ехать в Москву. Пусть кто-то другой им воспользуется». Мне было приятно сделать добро кому-то другому. Помню, как за день до сдачи диплома приехал профессор из Москвы смотреть наши работы. Он зашел вместе с Захаровым, посмотрел работы и ничего не сказал. А я после этого немного изменил фон, посоветовавшись с преподавателем. На следующее утро начали защищаться — один, другой защитились. Вызывают меня, говорят: «Вам все равно отлично с похвалой, но зря Вы тут меняли фон». Но это бывает у каждого — от волнения шедевр можно в последний момент слегка испортить. Поэтому, как говорил Захаров, надо вовремя успеть остановиться.

— Чем занимались после окончания в 1980 году Брянского художественного училища?
— Я вернулся в Рожны. На меня было два запроса — из районного и городского отделов культуры. Сначала я пошел в художественную школу, где проработал совсем немного. Директор Петр Григорьевич Швец уговаривал меня остаться, но я ему сказал: «Я приезжаю на первом автобусе из Рожнов и опаздываю на занятия. Дети в других группах уже занимаются, а мои сидят и ждут. Возможно, в будущем я буду чувствовать себя виноватым, что кто-то из них не стал художником. Не хочу, чтобы они сказали, что он не занимался с нами». Я не мог получать деньги, пусть и совсем небольшие, и при этом опаздывать каждый день на занятия. Остались друзьями со всеми в художке. После этого Любовь Ковалева перетянула меня на работу в общество глухих. Я к тому времени уже начал выставлять свои работы на выставках. Директором был Михаил Трофимович Трифонов — бывший военный, капитан. Он мне говорит: «Нам надо для начала сделать оформление Ленинской комнаты. Потом будем делать коридор и остальное». Мой эскиз ему понравился — начал оформлять Дом культуры глухонемых. Здание было хорошее, в нем я делал одну из первых своих профессиональных выставок. Там мне выделили просторную мастерскую. Будучи парторгом в обществе глухих, я получил квартиру в девятиэтажном доме возле нового стадиона в третьем микрорайоне. Делили квартиры между руководящим составом и рабочими. Мне говорят: «Вам положена четырехкомнатная, у Вас один сын женат». А Руслан тогда был в первом браке. Я честно сказал: «Вы знаете, мой Руслан, наверное, будет расходиться. Давайте отдадим одну комнату глухому, который там идет по очереди».

— Сейчас все это выглядит фантастикой — и раздача бесплатных квартир, и тем более отказ от лишней комнаты в пользу постороннего человека.
— Это такая моя черта — от нее никуда не денешься. Руслан действительно разошелся с Ирой, потом женился на Оксане. В итоге мне дали трехкмонатную квартиру, ничего от меня не убыло. Но мы с женой там не жили. Татьяна сказала, что не хочет идти в многоэтажку, где нельзя ни стукнуть, ни грюкнуть. Остались копаться тут. Тем более художнику лучше жить на природе. Редко кто из художников живет в квартире, а если и живут, то постоянно выезжают на природу или на дачу.

— Во время работы в обществе глухих Вы присутствовали на пленумах горкома, где, не стесняясь, во время многочасовых заседаний рисовали портреты присутствующих. Вам за это ни разу не попадало?
— Рисовал не только присутствующих. Мне никогда не попадало за это. Мы ходили на пленумы с Трифоновым. Сидит человек, а мне удобно его рисовать в блокнотик.

— Какова была дальнейшая судьба этих портретов?
— Нарисовал портрет кого-то из присутствующих, Трифонов увидел и говорит: «Давай подарим ему». Большую часть раздаривал, но некоторые блокнотики сохранились до сих пор, лежат на чердаке. На одной из выставок в Доме глухих несколько блокнотов украли. Кстати, я рисовал не только на пленумах горкома. Каждый день я делал рисунки на остановке или на автостанции в ожидании автобуса. Чем чаще ты делаешь наброски, тем четче и резче видишь. Иначе просто, образно говоря, тупеешь.

— Вы отмечали, что Советский Союз распался из-за коммунистов-«оборотней», которые рвались к власти ради личной выгоды. Отмечали, что таковых было процентов 70. А каков, на Ваш взгляд, процент «оборотней» во власти в наше время?
— Этот вывод я сделал к концу советского времени. Кто такие современные единороссы? Это те же самые коммунисты-«оборотни», которые в то время рвались за «корочкой», должностью. Лично знал много таких, которых нельзя было даже допускать до партийного билета. Я был коммунистом и верил в Бога больше некоторых из тех, кто крестились. Я в церковь не любил ходить — перекрещусь в сарае или где-то еще. И пакостей никому не сделал и не сделаю. А то у нас многие выходят из церкви — мат-перемат. Люблю смотреть политические ток-шоу, хотя и понимаю, что они рассчитаны на дураков. Там любят говорить про Украину, про то, как там воруют. Но у нас в России тащат в несколько раз больше.

— Первая часть нашего интервью выйдет в первом номере 2020 года. Что бы Вы пожелали нашим читателям в новом году?
— Начну издалека. У нас случилась Чернобыльская авария, на которой многие стали наживаться. У нас в Рожнах более 80 процентов сдали дома, получили миллионы, но по-прежнему живут в них и радуются. Я свой дом не сдавал. Когда у меня спрашивают: «Филиппыч, а чего ты не сдал?», то я отвечаю: «Дай Бог нам здоровья, а им деньги». Поэтому хочу всем пожелать здоровья, больше доброты, понимания себя и людей. Также хочу пожелать, чтобы у каждого была тяга к прекрасному. Потому что за рвением к наживе мы забываем обо всем, даже о своих родственниках. Что уж говорить о чужих — их вообще за людей не считаем. Боюсь, что все идет к тому, что мы перестанем уважать даже родных людей. Я уже наблюдал это своими глазами, слава Богу, не в своей семье. Видел людей, которые стали первыми врагами из-за родительского дома. Поэтому желаю нам всем болеть за справедливость, за все хорошее, сочувствовать другим людям!

Жора КОСТАКЕВИЧ
Фото из архива Алексея Сивограка
Продолжение в следующем номере

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *