,

Александр Смирнов: «Работая после юрфака МГУ в министерстве труда, в 30 лет начал заниматься скульптурой»

Уже по одному заголовку становится понятно, что герой сегодняшнего выпуска «Разговора без микрофона» — личность неординарная. О том, что известный российский скульптор Александр Смирнов родился и вырос в Клинцах, а потом окончил юридический факультет МГУ, написано во всех его биографиях, имеющихся в свободном доступе в Интернете. А вот далее пробел. Следующий этап биографии — в 30 лет начал заниматься скульптурой, далее перечисляются все серьезные достижения Александра Смирнова в деле его жизни.
Нас же очень заинтересовал его период жизни после МГУ и до начала творческой деятельности. Об этом мы сегодня поговорим подробнее. Также Александр Смирнов рассказал о своем детстве в Клинцах и учебе в главном вузе страны. Конечно, не обойдется и без темы скульптуры, но еще более предметно о творчестве мы поговорим во второй части интервью. Александр Смирнов уже давно живет и трудится в Москве. По любезному приглашению мастера наша встреча прошла в его мастерской, в московском районе Бутово, где он создает свои шедевры уже почти 30 лет.

— Александр Алексеевич, нашему с Вами знакомству способствовали Виктор Пугачев и Александр Куренной — Ваши друзья с детства. Давайте перенесемся в 50-60-е годы прошлого века. Какие воспоминания оставили у Вас детство и юность в Клинцах?
— Самые теплые и хорошие. Считаю свое детство счастливым. С Виктором Пугачевым мы познакомились в Доме пионеров, который стоял в самом центре города, сейчас на этом месте фонтан. В Доме пионеров были различные кружки — рисование, авиамоделизм, судомоделизм и т.д. Можно было попробовать себя в разных областях. Я занимался судомоделизмом, Пугачев — живописью. До сих пор при встрече с ним вспоминаю запах краски, который был, когда он рисовал сирень, сидя в зале (смеется). А с Александром Куренным мы выросли на одной улице, играли с ним футбол. Он был большим заводилой, проводил олимпийские игры улицы Тепляковщина. У него до сих пор хранятся записи, где он фиксировал, кто выиграл и с каким счетом, кто забил голы, кто получил олимпийские медали. Улица была уникальной — не проездной, тупиковой. Там всегда была трава, росли деревья, цветы. Сразу за огородами были луг, речка, тогда еще чистая, и лес, куда мы всегда ходили. Думаю, не у каждого было такое хорошее детство. Дома тоже был порядок и лад.

— Чем занимались Ваши родители?
— Отец — Алексей Алексеевич — в 17 лет был призван в армию, провоевал полтора года, получил ранение. После демобилизации работал на фабрике Коминтерна сторожем и кочегаром. Когда он охранял проход на фабрику с нашей улицы, то познакомился с моей мамой. Потом он окончил с отличием техникум, стал работать мастером. Он был рукодельник, в сарае у отца была маленькая мастерская. Меня научил работать рубанком, стамеской, топором, затачивать инструменты. В моей коллекции до сих пор есть одна его красивая стамеска, которую он сделал на фабрике, а потом принес в свою мастерскую. Он делал и сложные вещи — мебель, подставку для телевизора, этажерку. Запах стружек тоже сидит во мне с детства. А еще батя приучал меня к чтению, а мне этого не хотелось. Он строгает в сарае, а меня посадит на маленький стульчик и заставляет читать «Незнайку». Я плачу, но читаю. Но в итоге я пристрастился к чтению, благодаря этому много перечитал.

— А Ваша мама?
— В крещении Клавдия Трофимовна, но все ее звали Кларой. Вообще у нас на улице жили люди с уникальными именами. Отец родился в 1926 году, мать — в 1925-ом. Маму назвали в честь Клары Цеткин. Тогда с немцами уже были неплохие отношения, хотя в Первую мировую войну Клинцы тоже были оккупированы немцами. Но это еще ладно — одного из парней, родившихся чуть позже, назвали Адольфом в честь Гитлера.

— Это было, когда он только пришел к власти?
— Конечно. Потом Адольф стал Адиком (смеется). Вот такие казусы истории.

— Мама чем занималась?
— Тоже работала на фабрике — в отделке, на других простых работах. Мама была очень доброй женщиной. Кстати, отец постоянно рос по службе, был ударником коммунистического труда. Потом он начал заниматься созданием тканей. Сначала на фабрике Коминтерна, потом сделали объединение, где он возглавил художественно-экспериментальную мастерскую по созданию тканей. Это достаточно сложная работа, поскольку средств было маловато. Были только цвет и система переплетения. Интересно, что мы с папой родились в один день — 16 марта.

— Я знаю Вашу сестру, еще у Вас есть брат. Расскажите о них.
— Брат Гена младше меня на четыре года. Вера тоже младше меня. У нас теплые отношения, хотя в детстве из-за разницы в возрасте общались не так много. Вера окончила техникум, работала экономистом.

— А потом стала одной из лучших в городе портних.
— Она с детства рукодельница, шила кукол. Отец приносил ей куски ткани — все это и развило у нее дар. Она шьет и мужскую, и женскую одежду, много экспериментирует. Было время, когда Вера была достаточно богатой девушкой (смеется). Во время перестройки мы сидели без работы, а у сестры всегда было много заказов. Брат начинал работать на отделке с текстилем. Он увлекается природой, рыбалкой, занимался разведением рыбы. Сейчас он на пенсии.

— Кем мечтали стать, когда учились в школе?
— В раннем детстве — не помню. Наверное, как и многие, пожарным. А вот в 10 классе мы написали, кто кем хочет стать. Это было запечатано и вскрыто через 20 лет на встрече выпускников. Правда, я на вскрытии конвертов не присутствовал.

— Что написали Вы?
— «Хочу быть радиоинженером». Но четко сформированного желания у меня не было. Мог заниматься разными вещами. Собирал радиоприемники, долго не получалось, но потом все-таки что-то вышло. Я даже ездил после школы поступать в радиотехнический институт в Таганрог, но, к счастью, получил «двойку» по математике. Сейчас все анализирую и прихожу к выводу, что я своим неудачам даже больше благодарен, чем своим удачам. Неудачи сразу сбивали меня с того пути, по которому не суждено было пойти. А поскольку я особо ни за что не держался, то легко переносил эти неудачи.

— Понимаю, что слово «скульптура» в Вашей жизни в те годы не звучало и близко.
— Не звучало. Но то же судомоделирование предполагало работу с инструментом. Этот навык в дальнейшем мне очень пригодился. Например, выдолбить корабль стамеской из липовых поленьев, придать ему форму. Я сделал огромный линкор, занял с ним третье место в области, чем очень гордился тогда. Это требует чувства формы. Выточить башню для корабля — это, по сути, то же, что сделать скульптуру простой формы.

— Ваши школьные годы — это счастливое время?
— Я учился в первой школе. Сначала я был в семилетке, которая находилась во второй школе в отдельном корпусе. С одной стороны, я не любил учиться, а с другой — не очень хорошо учился. Но в первой школе мне уже нравилось тем, что там был хороший спортзал. Я не был хорошим учеником, скорее, немного разгильдяем. Немножко поучился, немножко поленился. В старших классах мог и прогулять — посидеть в лесу, послушать птичек. Но сказать, что школа меня напрягала, нельзя. Ходил в нее с удовольствием, дружил с пацанами. В школе я начал немного заниматься рисованием, но когда ушла учительница, то я забросил. Среди ребят в нашем классе, кто неплохо рисовал, я был наверно на третьем-четвертом месте. Один из моих одноклассников — Юра Юркин — даже окончил потом художественный вуз, но ничего серьезного, к сожалению, так и не создал.

— Вы же учились вместе с Виктором Пугачевым?
— В параллельных классах. С ним встречались в основном в Доме пионеров. Чаще и теснее стали общаться, когда учились в МГУ и приезжали к нему с Куренным. Встреча с Пугачевым была обязательной программой.

— Чем занимались после окончания школы?
— После неудачной попытки поступить в вуз Таганрога я вернулся домой и пошел работать на фабрику Коминтерна. Дольше всего проработал в электроцехе. Через два года, когда стукнуло 18 лет, меня призвали в армию.

— Где служили?
— Служил хорошо, в местах, которые сейчас стали болевыми точками. Первые шесть месяцев — в школе младших авиаспециалистов под Винницей, на Украине. Кстати, учился там неплохо, многие ребята были слабее меня. Физика мне всегда нравилась, а там ее было много. Оттуда меня распределили в Польшу, где прослужил полтора года в вертолетном полку. Служба была интересной — учения, много летали. Я гордился, что служил ни в каких-нибудь хозчастях, а в серьезном месте, требующем большой ответственности. Ночные полеты и вылеты на запасные аэродромы будоражили воображение.

— Какие взаимоотношения складывались с местным польским населением?
— Неприятности были, но не в период моей службы. Мне рассказывали, что один наш солдат напился и застрелил шестерых поляков. Однажды поляки бросили гранату в нашу часть. Я ни с какими трудностями не сталкивался. Общения с поляками у нас почти не было. Иногда ходили в «самоход» в деревню, но это было редко. А так мы особо в увольнение не ходили. Дисциплина у нас была хорошая, но и не сказать, что все было слишком жестко. Вечерами занимались в спортзале. Я доволен своей службой.

— Расскажите о поступлении в МГУ. Насколько это было сложно в то время?
— Конечно, это было сложно. Тем более что я не был отличником в школе, да и после армии многое забылось. Сдавать нужно было четыре предмета, а немецкий язык я знал не очень хорошо. Но у меня был проводник — Александр Куренной. Именно он позвал меня поступать в МГУ и дал несколько ценных советов, которые мне очень помогли.

— Что он посоветовал?
— Порекомендовал поступить на подготовительные курсы. Я демобилизовался в мае 1970 года, месяц погулял в Клинцах и понял, что тут можно спиться, потому что все в это время возвращались из армии. Поехал в Москву и два месяца занимался на подготовительных курсах. Там получил колоссальные знания. Повезло и на вступительных экзаменах — попались билеты, которые я хорошо знал. Сдал сразу историю на «пятерку», а далее пошло по накатанной.

— С каким багажом знаний и умений, с какими перспективам Вы окончили МГУ?
— Мне очень нравилось учиться, в МГУ я стал почти отличником. У меня были только «четверки» и «пятерки». Я понял, что могу учиться! Предметы были серьезные, в университете очень хорошо развивалось мое мировоззрение. Если бы я не окончил юридический факультет МГУ, то, возможно, и не занялся бы впоследствии скульптурой. Всегда привожу себе в качестве примера Петра Ильича Чайковского, который тоже окончил юридический, а потом четыре года отвечал на жалобы трудящихся, работая в министерстве юстиции. Поэтому я благодарен юридическому факультету.

— Готовясь к интервью, я прочитал несколько Ваших биографий, но период с 1975 по 1980 годы в них не освящен. Чем занимались первые пять лет после окончания вуза?
— Работал в министерстве труда, опять же дорогой Александр Михайлович поспособствовал. В минтруда освободились штатные места, многие ушли на пенсию. Начальник отдела пришел к нам на факультет и говорит: «Нам бы парня хорошего найти». Куренной, который тогда был аспирантом, посоветовал меня. У меня ведь была специализация — трудовое право. Я пришел в минтруда на практику — отработал полгода на пятом курсе. В итоге хорошо зарекомендовал себя, и меня оставили. Я проработал в министерстве труда девять лет. Потом, в переходный период к занятиям скульптурой, год работал юрисконсультом на заводе.

— Кем работали в министерстве труда?
— Ведущим специалистом. Если бы я остался там работать, то мог бы сделать неплохую карьеру.

— Откуда у юриста появилась тяга к искусству, да еще и к такому сложному, как скульптура?
— Можно сказать, что до этого периода в жизни обстоятельства предлагали мне различные варианты. Какие-то я отвергал, какие-то не состоялись. Но наступил момент, когда уже нужно было думать самому. Тут и появилось желание заняться скульптурой. Когда учился и работал, мне было интересно ходить в музеи. Меня привлекала живопись, история искусства. Не хотелось быть ничего не знающим замшелым пнем. Посещения выставок современных художников разбудили во мне желание что-то сделать самому. Была у меня такая наглая мысль, что я могу сделать лучше, чем некоторые скульпторы, чьи работы я видел. Но, конечно, когда я начал делать скульптуры сам, то лучше долго-долго не получалось. В детстве часто ходили с отцом к деду через лес на Солодовке — отец отрежет кору сосны, потом вырежем из нее что-нибудь. Это мне было интересно делать. В пионерском лагере делали с ребятами фигурные палки, чтобы потом ходить с ними. Сначала обжигали палку на костре, потом прорезали на ней шахматы или змейку. Казалось, это все ерунда. Но умение держать инструмент закладывалось уже тогда. И самое главное, что мне доставляло удовольствие что-то вырезать инструментом.

— Насколько велик был в 70-е годы контраст между Москвой и Клинцами по сравнению с нынешними временами, когда это две разные планеты?
— В то время разница была не столь ощутимой. Не скажу, что нас она тогда поразила. Что поразило, так это сам университет и его масштабы. В первые два года в главном здании мы были только на студенческих вечерах, в клубе или в кино. Я жил в одной комнате с Александром Куренным. Больше были замкнуты на учебе, было не до высот и красот Москвы. Потом уже, конечно, стали больше открываться возможности Москвы. Если говорить об уровне жизни, то в Клинцах тогда он тоже был нормальным. И питание, и одежда были. А какой уровень жизни у студента? Точно не выше, чем у жителей Клинцов. Но мы тоже не голодали. Иногда, правда, питались на «пятак». Хлеб и чай в столовой МГУ были бесплатными, также стоял огромный таз с салатом, тоже бесплатным.

— А какая была стипендия?
— Приличная — 35 рублей. Это сейчас у студента стипендия 3 тысячи рублей. Что на них можно купить? Тогда на завтрак и обед хватало 50-60 копеек. Если шиковать, то уходило 80 копеек. А на ужин у нас всегда был припасен большой батон и бутылка кефира. К тому же первые года два родители мне присылали 20 рублей в месяц. А еще отец иногда приезжал в командировку в Москву, привозил мне картошку и кроликов, которых мы держали дома. У нас и гуси были, и поросенок, обрабатывали огород. Никогда не чувствовал в детстве, что мы голодаем или бедно живем. Семья не была богатой, но родители работали, значит, на столе что-то всегда было. Единственное напряжение было во времена Хрущева, когда был дефицит хлеба. Тогда и меня брали в очередь, чтобы продали хлеб и на меня. На тот момент я гордился, что жил в Советском Союзе.

— Меня всегда поражали, в хорошем смысле этого слова, люди, которые добились в своем ремесле больших высот, начав заниматься им в зрелом возрасте. В одном из интервью Вы сказали: «Я стал художником в зрелом возрасте. Почему? Наверное, потому что такие, как я, долго созревают». Такие, как Вы, это какие?
— Произносил эти слова без всякого зазнайства. Я долго не мог определиться, кем быть. Это не так, когда мальчика посадили за скрипку в пять лет, и он всю жизнь играет на ней. Я завидовал, в хорошем смысле слова, тем, кого сразу направляли родители. Отец никогда не заставлял меня идти в какую-то конкретную профессию. Он говорил так: «Ты должен найти свое дело в жизни и быть в нем не последним человеком. Если ты придумаешь что-то интересующее тебя, то и жить тебе будет интересно». К этому я и стремился. Поэтому так долго и созревал. В какой-то момент я почувствовал, что могу что-то в скульптуре. От того момента, когда ты это почувствуешь, до момента, когда ты действительно что-то сделаешь, проходит серьезное время. Думал, что управлюсь за пять лет и выйду на серьезный уровень. Но понадобилось больше времени. Хотя и я сейчас считаю, что есть, куда расти. И этот процесс бесконечный. Вот пример. Ты окончил художественный вуз и вступил в Союз художников. Это означает, что высокое собрание оценило ряд твоих работ и сказало, что это более-менее серьезный уровень. Я начал заниматься скульптурой в 1980 году. Занимался в студии по вечерам, два-три раза в неделю по два часа. До этого, правда, занимался самостоятельно резьбой по дереву. Думал, что этого будет достаточно, но потом понял, что самостоятельно можно достичь, максимум, уровня ремесленника. Но бросить работу и пойти только учиться я уже не мог. Была семья, которую надо кормить. Что интересно, я заметил, что в те периоды, когда мне все мешали, сделал больше, чем когда был один и мне никто не мешал. Порой сидишь неделю и думаешь. А что сидеть? Делать надо! Иногда очень полезно совершить какую-то ошибку, чтобы потом ее исправить, что-то переделать. Только надо вовремя ошибку заметить.

— Помните тот момент, когда осознали, что скульптура станет Вашей профессией?
— Это было постепенно. Я долго сомневался, идти ли в эту профессию. Я хотел уйти в нее постепенно, перейти работать юрисконсультом в Союз художников, но не получилось. Меня отговорил муж моей коллеги по министерству, который работал юристом на комбинате. Сначала он обещал устроить меня, но потом все затягивал. Видимо, специально. А затем сказал начистоту: «Тут у тебя будет не очень хорошая судьба. Здесь клерки сидят десятилетиями. Не станешь ты тут художником». Еще хотел уйти форматором на скульптурный комбинат. Форматор — это человек, который приходит к скульптору, снимает форму и отливает в гипсе работу скульптора. Пришел к главному художнику комбината, а он меня отговорил. Сказал так: «У тебя хорошая профессия, семья, ребенок. А с этими форматорами ты просто сопьешься. И скульптором не станешь, и юриспруденцию свою забудешь. Лучше возьми серьезные книжки по анатомии, истории искусств». Работая в министерстве, я имел доступ к Ленинской библиотеке. Заказывал книги, мне их приносили прямо в библиотеку нашего министерства. Это очень мне помогло. В общем, он удержал меня от резких скачков. Ведь многие ребята бросали тогда свою работу и говорили, что уходят в искусство. А сразу тебе никто платить не будет, не за что просто. Начинаются голодные годы, разводы, пьянки. Потом смотришь: сник парень, времени не хватило, никто не помог. Я же прислушался к этим советам, потерпел несколько лет, поработал над собой.

— Кто Вас учил в студии?
— У меня был хороший педагог — Олег Яновский. Он и сейчас жив. Он отлично преподавал композицию, а это оказалось самым главным. Даже в институте так не преподают. Яновский делал это творчески, все композиционные разговоры проходили в баталиях и критике. Он окончил Суриковский институт и аспирантуру. Яновский в молодости имел хорошие отношения со скульптором Матвеем Манизером, который и тогда был величиной, и сейчас ею остается. Манизер качественно лепил и видел форму — это феноменально. Сейчас пошло упрощенчество. Нет серьезного подхода, тщательно проработанных форм. Пусть даже он делал скульптуры Ленина, но это были классные работы. В студии нас собиралось 10-15 парней, таких же великовозрастных, как я. Кто математик, кто дворник, кто строитель.
— В наше время сложно это представить.
— В то время было очень развито самодеятельное народное искусство. Были целые всесоюзные смотры. Наша студия считалась народной. На смотрах она выдавала интересные работы. А потом мы постепенно вышли на профессиональную сцену. Чтобы вступить в Союз художников, мне нужно было сделать несколько выставок. Первая выставка была по статусу республиканской (четвертая выставка скульптуры малых форм России).

— В каком году она прошла?
— В 1983 году. Сейчас покажу композицию «Дровосек» (второе название — «На даче»), которую я сделал для нее (Александр Алексеевич достает с полки свою первую уникальную скульптуру — прим. авт.). Сделана она была в 1982 году и до сих пор сохранилась. Она сразу была принята в профессиональном сообществе. Вокруг нее есть пространство, она проработана со всех сторон. Когда у меня собралось определенное количество работ, я познакомился с батюшкой. Это было в 1985 году. Я спросил у него: «Скульптор я или нет? Что дальше делать?» Надо же было думать, какую профессию выбрать. Он благословил меня. К тому времени я уже сделал скульптуру Гоголя, которая потом была отлита в увеличенном размере и установлена в Калуге. Такая работа дает намек, что этот малый уже может что-то сделать. В 1986 году я полностью оставил юриспруденцию.

— Не жалели об этом?
— Нет, началась перестройка, передряги. А у меня жизнь такая хорошая — я занимаюсь творчеством, езжу в дома творчества. Пять раз был в Доме творчества в Переславле-Залесском, участвовал в симпозиумах. Многое почерпнул из общения с коллегами — вот где учишься больше всего. Собиралось по 20-30 скульпторов со всего СССР. Изучал разные школы, подходы. Тогда я ездил по всей средней полосе — Ярославль, Кострома, Калуга. А у других людей в это время то хлеба нет, то кого-то убили. Не скажу, что шиковал в то время, но на дело и на еду всегда хватало. Некоторые говорят: «Была бы у меня мастерская и материалы, я бы сделал то-то и то-то». Но это все ерунда. Купить пачку пластилина себе может позволить каждый. Дерево тоже можно найти. Первые работ десять я отлил просто из свинца. Если ты не очень созрел, кто тебе доверит дорогие материалы, ту же бронзу. А кабель свинцовый раньше на помойках валялся. Распилили, вот тебе и материал.

— Скульптор одновременно является и художником. В детстве Вы рисовали, а потом?
— В детстве, как и все дети, может, немного больше. В армии, в институте и на работе в министерстве этим вообще не занимался.

— В начале творческого пути Ваши произведения были посвящены выдающимся деятелям русской культуры. Но потом Вы изменили тематику своих скульптур. С чем это было связано?
— Я не изменил, продолжал и продолжаю делать скульптуры деятелей русской культуры — Сергий Радонежский, Александр Пересвет. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Да, мне нравится русская классика. Тогда я сделал скульптуры Гоголя, Рахманинова, Чайковского. Мне передавали, что серьезные художники высоко оценивали мои работы на выставках. Это очень важные для меня слова. Не для тщеславия, а чтобы человек не разуверился в себе. Критика — вещь хорошая, но иногда она обрубает крылья. Хороша, когда критика доброжелательная, которая не только покажет твою ошибку, но и скажет, как ее преодолеть. Эти слова окончательно убедили меня, что нужно заниматься скульптурой. Занимаюсь ею и сегодня.

— Тема духовного подвига в Ваших работах появилась еще в советские времена. Когда и под влиянием каких событий Вы обратились к религиозной тематике?
— Конкретных событий не было. Каждый человек, не важно, кто он по профессии, предстает перед Богом. Я с детства крещеный. Не скажу, что у нас была сильно религиозная семья, но все уважительно относились к религии. Отец был вполне христианином по своим поступкам. Когда ты стоишь на пути выбора, то все равно остаешься один. Очень тебе тоскливо и плохо. Это не видно физически и со стороны. Но на самом деле есть неуверенность, страх за будущее. Вот и идешь в церковь, постоять на молитве. Сергий Радонежский и привел меня в храм. А потом и Александр Невский, которого я сначала воспринимал не как святого. Но сейчас в своих работах я вижу его монахом. Хотя обычно его изображают князем: святой благоверный великий князь Александр Невский. Но забывают окончание — в схиме Алексий. А я Александр Алексеевич, это мой покровитель. Андрей Рублев тоже привел меня в храм, я любил его иконы. Я сделал его скульптуру еще до того, как он был в 90-е прославлен и стал святым. Почему такая глубокая русская классика? Потому что все писатели отталкиваются от Евангелия. Я делал и скульптуру Достоевского, но она получилась не такой удачной, как скульптура Гоголя. Во многом «Гоголь» определил мою жизнь, по качеству — это одна из лучших моих работ. Если взять любого художника, даже высокого уровня, то у него будет с десяток по-настоящему интересных работ. Остальные — это подводящие или отводящие работы.

— Это какие Ваши работы, помимо скульптуры Гоголя?
— «Андрей Рублев» — удачная работа. Но пока ее не удалось сделать в увеличенном размере. Но, кстати, она помогла мне сделать скульптуру купца Прохорова. Еще назову работы: «Зосима и Савватий», «Борис и Глеб», «Александр Невский». Одна из основных моих работ — «Грешник». Мужик, распиливающий себя пилой. Смотри, она над тобой сейчас стоит на полке. Еще отмечу ряд сложных работ, сделанных из нескольких различных материалов — дерево, камень и бронза — это цикл, который я условно называю «пейзаж в скульптуре».

— Удивительная скульптура!
— Это реквием — работа-пророчество. Сейчас она выставлена в Гостином дворе. В жизни такого не может быть, чтобы ты сам себя распилил, но это образ, иносказание. «Грешник» — это мы с тобой. Все мы грешники. Совершая грех, мы наносим вред самим себе. Предав друга, ты лишился поддержки. Может, в нужный момент он тебя бы спас. Кому ты нанес вред? Себе! Или ты украл. Человек, у которого ты украл, проживет без этой вещи или денег. А ты потом будешь мучиться от этого поступка всю жизнь. На пользу оно тебе не пойдет. А то и вовсе тебя посадят в тюрьму, если поймают. Каждый грех делает тебя слабее и уязвимее. Ты становишься менее способным к возрождению и спасению. В работе «Грешник» есть и ответ. Если посмотреть сбоку, то увидишь крест. Это выход из положения — иди, кайся, проси. Простят тебя, и, может, спасешься. Как бы мы не забрасывали вопросы спасения, они все приближаются. Особенно это чувствуется на восьмом десятке.

Жора КОСТАКЕВИЧ, фото автора

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *