,

Александр Смирнов: «Когда с выставки в Центральном доме художника украли мою скульптуру, посчитал это за комплимент»

Во второй части «Разговора без микрофона» с Александром Смирновым мы подробно поговорили о творчестве скульптора, родившегося и выросшего в Клинцах. Чтобы понять, каких успехов добился Александр Алексеевич в своем деле жизни, приведем некоторые его звания и заслуги. Александр Смирнов — член Союза художников России, Творческого союза художников России, Международного художественного фонда и Московского объединения скульпторов. Награжден серебряной медалью Творческого союза художников России (2004). Лауреат премии Виктора Попкова (2006), лауреат Международного фестиваля искусств «Традиции и современность» (2009).
Как это часто бывает с людьми, которые действительно добились высот в своей профессии, Александр Смирнов не ставит себя выше собеседника, не желает выпячивать свои заслуги. А ведь ему есть, чем похвастаться. В тексте будет вопрос о том, в каких музеях хранятся работы Смирнова. В ответе он перечисляет далеко не полный список городов, в музеях которых можно оценить работы скульптора. О творчестве Смирнова вышло более 60 статей, каталогов, буклетов, альбомов. Вот как говорит о нем Вероника Сукоян (член Союза художников России): «А. Смирнов прекрасно чувствует материал, с которым работает. В его руках дерево превращается и в облака, и в выразительные складки мантий монахов, и даже способно передать фактуру живописи Ван Гога, его знаменитых характерных раздельных мазков». А от себя хочется добавить, что Александр Алексеевич — задушевный собеседник, искренний и добрый человек.

— Александр Алексеевич, замыслы и сюжеты для своих скульптур Вы придумываете сами?
— Конечно, сам. Расскажу забавный случай. Подарил соседу по дому альбом со своими работами. А он даже и не знал, что я скульптор. Обычно мы с ним здороваемся, говорим о дежурных делах — почему водопровод не работает, когда у нас общее собрание и т.д. Когда он открыл мою книжку, то у него челюсть отвисла (смеется). Спрашивает: «Саш, а ты это сам придумываешь или откуда-то берешь?» Отвечаю в шутку: «Да, беру». А если серьезно, то мы все зависимы, видим друг у друга какие-то приемы, манеры. И ты можешь это использовать. Если все время будешь повторять за другим художником, то это нехорошо. Но пользоваться чужими приемами для своих творческих разработок — это нормально. Если бы мы не включали чужие приемы в свои работы, то все мы были бы неандертальцами. Но сами концепции и работы, конечно, стараешься сделать сам.

— Сколько времени может пройти от создания работы до ее установки в увеличенном размере?
— Очень много. Памятник Гоголю в Калуге был установлен в 2014 году, через 29 лет после создания скульптуры. Поэтому я одновременно делаю сразу несколько работ, сейчас это «Кровоточивая женщина», памятник купчихе, памятник Виктору Попкову. Есть еще несколько других незаконченных работ, а в голове тоже есть незаконченные работы. Это все бесплатно, никто их не заказывал. Но происходит так: сегодня я это увидел, завтра мне еще что-то пришло в голову. Я имею, конечно, виды на перспективу. Это может сработать, но может и не сработать. Бывает, что заходишь в тупик. Работа может простоять полгода, а потом неожиданно вдруг появляется новая идея. Несешь чайник, посмотрел на эту работу, и вдруг осенило! Поставил чайник, подошел и долепил (смеется).

— Три лучшие скульптуры в России, сделанные за последние 30 лет?
— В России много хороших скульпторов, но назвать хорошие работы не очень-то и смогу. В Ржеве сейчас будет открываться памятник, выполненный скульптором Андреем Коробцовым, высотой 25 метров — солдат с журавлями. Это хорошая работа.

— Кто из скульпторов оказал наибольшее влияние на Ваше творчество?
— В свое время мне очень нравился югослав Иван Мештрович. У него живая и эмоциональная реалистическая скульптура. Еще у него была серия рельефов на христианскую тему. Одно время я очень восхищался Роденом. Классические скульптуры, греческая и римская, тоже очень нравятся. Римские портреты — непревзойденные, интересные, правильно слепленные, суровые, с хорошим настроением. Египетская скульптура тоже нравится. Чуть меньше нравится индийская скульптура — она очень чувствительная и сложная. Буддистская скульптура мне даже ближе, чем индийская.

— Какой период развития переживает скульптура как вид искусства в 21 веке в России и в мире?
— Сейчас появилось много авторов-прикольщиков. Поставят какую-нибудь, условно говоря, палку. А что автор этим хотел сказать? Я не понимаю. Конечно, сохраняется и реалистическая школа. Но общество развивается по спирали и потихоньку приближается к костру — Апокалипсису. Это касается не только скульптуры и искусства, а всего. Все идет на спад, все упрощается. Хотя техника становится на порядок сложнее — взять те же телефоны. Но все равно, к чему ведет все это? Все это ведет нас не туда, скульптура тоже не исключение.

— Как Вы относитесь к сносу памятников на государственном уровне? Я имею в виду снос памятников, которые были в России в 90-е годы, а также снос памятников в последние годы на Украине.
— С Лениным, конечно, «переборщили» в свое время. Все места занял, негде поставить свои работы современным скульпторам (смеется). Прошло некоторое время, и памятники, которые снесли, опять хотят поставить.

— И все-таки, допустим ли снос памятников?
— Сложный вопрос. Наверное, все же допустим. Потому что не все герои были героями. Я никогда не делал работы на политические темы. Мне кажется, увековечивать нужно только святых. Хотя и в церкви бывают антиканонизации, но это случается крайне редко. В советское время были одни герои, после развала Союза появились другие — начали все делать памятники репрессированным. Например, памятник маршалу Тухачевскому. Говорили: «Какой человек, какой герой, какой красавец!» А потом выяснилось, что никакой он не герой — травил всех газами, участвовал в заговоре высокого военного начальства против Сталина. Сейчас уже доказано, что его репрессировали за дело, а не просто так. А памятник ему уже успели поставить. Его своевременно и правильно репрессировали. Если бы этого не сделали, то, возможно, и вообще войну проиграли бы.

— Да, сейчас потомки репрессированных пользуются определенными льготами. Только не верится, что все репрессированные были «белыми и пушистыми».
— Расскажу на этот счет интересный случай. Один человек хотел выяснить, за что был репрессирован его родственник. Когда ему показали документы, то он сказал: «Да я бы сам его удавил». А многоуважаемый всеми Солженицын называл непонятные цифры — то 60 миллионов, то 100 миллионов репрессированных. Откуда он взял эти цифры? Но все были очарованы тем, что он написал.

— Скульптуры часто подвергаются нападению вандалов. С Вашими работами таких неприятностей не было?
— У меня были не вандалы, а любители музыки. Лет двенадцать назад с выставки, которая проходила в Центральном доме художника, украли мою скульптуру «Рахманинов». Считаю, что это был для меня большой плюс, комплимент моему творчеству. Значит, серьезная работа, не смогли удержаться, украли.

— Как часто Вы сейчас приезжаете в Клинцы?
— После смерти родителей стал приезжать реже. Да сам я нехорошо себя чувствовал. В прошлом году был осенью, в этом году тоже собираюсь. А раньше приезжал пару раз в год, иногда даже в отпуск на пару недель. Работы сейчас становится все больше, все это давит.

— Вы ведь сами отправляете себя в отпуск? Как это происходит?
— Отпуск мне устраивает жена (смеется). Обычно раз в год мы с ней недели на три куда-нибудь выезжаем. Я бы хотел, чтобы это было два раза в год, но не получается. Один раз только получилось отдохнуть два раза за год.

— Куда обычно ездите отдыхать?
— Чаще по России, но иногда и за границу. Мне нравятся Крым, Ессентуки, Кисловодск, средняя полоса России — Тверская губерния, например. Всюду хорошо, если ты в хорошем состоянии духа. Господь даже пустыню создал красивой, что уж говорить о нашей природе!

— И все же леса Клинцовского района — вне конкуренции в средней полосе России. Согласны?
— Согласен! Куда ни приеду — всегда сравниваю природу с нашими лесами. В Карелии мне говорят: «Мы покажем Вам столетний бор». Привозят, а там какие-то худенькие сосенки. Я говорю: «Вы в Клинцах не были, посмотрели бы наши сосны в районе стадиона». Березовые леса на Солодовке были посажены, когда мы были пацанами. Мы на них катались — залезали на самый верх березы, она начинала падать, спускались, как на парашюте.

— На Ваш взгляд, за последние пять лет Клинцы изменились в лучшую или худшую сторону?
— Осенью прошлого года Клинцы мне понравились. Показалось, что сдвинулось все в лучшую сторону, но я не видел окраин, был только в центре. Я останавливался в гостинице «Уют» — номер и питание были хорошие. В «Кольце» тоже останавливался в гостинице — там тоже мне понравилось. Но я скорблю, что раньше там было предприятие — завод Калинина, на котором я учился токарному делу. А сейчас там бутики. А в целом — мы, давно живущие в Москве, куски отрезанные, многого не знаем. Поэтому делать какие-то выводы о Клинцах нам сложно. Вот если бы ты спросил про мою улицу Тепляковщина, то тут я бы сказал, что лучше туда не возвращаться. В этот раз я увидел, что половина домов разбита, около моего дома выросли огромные деревья. В моем доме тоже никто не живет…

— Давайте подробно поговорим о скульптуре, которую знает каждый клинчанин, которая всего за несколько лет стала одной из визитных карточек города. Чья это была идея — Ваша или к Вам обратился кто-то из руководства города?
— Был объявлен конкурс, в нем было восемь участников, в том числе и мой проект. Инициатива установления памятника основателям Клинцов прозвучала еще за десять лет до конкурса — ее выдвинула местная старообрядческая община. Народ думал, я думал, лепил несколько вариантов, но все они были не очень хорошие. Приезжая в Клинцы, не раз общался на эту тему с администрацией города. Но дальше разговоров дело не шло. Когда оставалось немного до 300-летия города, был объявлен конкурс. У меня долго не получалось сделать памятник для конкурса. Одна из моих идей — свеча, которая плавится, а вокруг нее люди. Потом отдельно лепил фигуру Клинцова. Но не цепляло. Мы обсуждали идеи памятника с земляками в Москве — один говорил одно, другой — другое. Но никто не мог ничего придумать, и я в том числе. Когда до конца конкурса оставался месяц-полтора, совершенно случайно у меня родилась идея. Я сидел в мастерской, гонял чаи, как сейчас с тобой, и думал: «Какой я бестолковый, не могу сделать памятник для своего родного города. Ведь это чуть ли не первая возможность для тебя сделать монументальную скульптуру». К тому времени у меня была уже солидная коллекция признанных небольших работ. Я ощущал уже себя практически сложившимся художником.

— Как Вас осенило?
— Мне попалась на глаза карта Клинцов 1913 года, лежавшая в мастерской, с экзотическими для сегодняшнего дня названиями улиц, например, Оторвиловка, Бобылка. Ни Щорса, ни Карла Маркса на ней еще не было. И тут я понял — надо пробовать делать памятник через архитектуру. Кто-то мне сказал: «А, может, сделать все 20 человек, что пришли на наши места?» Но как их будешь всех делать? Замучаешься. Вот, смотри, остатки стоят — хотел уничтожить, да рука не поднялась. Это эскиз памятника, который я привозил в Клинцы и показывал. Только без фигурок людей. Потом еще добавил крест на колоколе. Я быстро все это слепил, привез и показал. Когда был конкурс, то была выбрана моя работа. Я сам на конкурсе не присутствовал. Видел пару проектов — часовня, большой крест. По-моему, был на конкурсе и скульптор из Белоруссии.

— Какие сложности были в этой работе?
— Сложности, как я уже сказал, были только на стадии придумывания, дальше все пошло гладко и быстро. За одним исключением. Когда я ехал в литейную мастерскую в Жуковский, какие-то враги стукнули меня сзади, чуть не вылетел из машины.

— Какие отзывы Вы получили от горожан после открытия этого монумента?
— Я приехал на открытие простуженным, поэтому не вкусил радости победы. Настроение было таким, что хотелось поскорее вернуться домой. Но вроде как все ребята хвалили мою работу.

— Помимо памятника в Клинцах и памятника Гоголю в Калуге, у Вас же есть и другие монументальные скульптуры. Где они установлены?
— Пара работ — в Калуге — «Гоголь» и городовой с собачкой, в музее в Калуге есть моя работа, на Валааме — Александр Свирский, в Твери — Александр Невский из гранита, в Нижнем Новгороде, около драмтеатра — Андрей Рублев, в Брянске — памятник Александру Пересвету.

— Про Пересвета хотел спросить отдельно. Расскажите об этой работе высотой почти четыре метра.
— В Брянске тогда был владыка Феофилакт, который строил огромный Троицкий собор в городе. Ему понравился памятник основателям Клинцов, и он решил заказать мне памятник Пересвету. Я сделал эскиз, ему понравился.

— Как отличить монументальную работу от камерной?
— Монументальная работа поднимает какую-то большую героическую тему. Например, «Родина-мать». Но на самом деле четких рамок и границ отличия нет.

— Ваш памятник Прохорову к какому виду отнесли бы?
— Скорее, это камерная работа. В скульптуре важно, когда маленькая работа может выдержать увеличение и стать монументальной. Это считается хорошей работой. Скульптуру Гоголя я сделал 25-сантиметровой. Но я считаю ее монументальной, поскольку при увеличении она не потеряла своего значения. Если сделать ее 20-метровой, то это будет смешно.

— В Москве есть еще Ваши работы, помимо памятника Прохорову?
— Я сделал скульптуру святой Татьяны, которая стоит на юрфаке МГУ. Напротив Дома художника, в парке «Музеон», одно время стояли три моих работы. Святитель Николай из дерева простоял там 25 лет, но сейчас его забрали на реставрацию. Еще там стоят скульптуры ангела и патриарха Тихона. Большие работы бывают нечасто. Надо понимать, что я пришел в скульптуру со стороны и поздно начал. Связей в художественном мире у меня никаких особых нет, работаю в основном для себя. Конкуренция довольно большая. Крупные памятники не всегда получаются хорошо. Это и меня касается. Но лучше увеличивать до размеров памятника свою работу, которую когда-то сотворил для души, она у тебя сложилась, ты ее полюбил. Конечно, талантливый художник может сделать памятник и на заказ. Но вот пример: приезжаем на симпозиум, каждый делает по одной скульптуре. Из 20-ти работ хороших будет 2-3, остальное — проходняки. Часто также происходит при работе на заказ, когда поджимают сроки. Опять творческая неудача.

— Какие материалы предпочитаете использовать для своих произведений?
— Все материалы хороши к месту. У каждого есть свои достоинства и недостатки. Мне больше всего нравятся бронза, дерево и камень. В своих работах я даже стараюсь соединить все эти три материала. Тогда преимущества одного сглаживают недостатки другого. Был период, когда я сделал и отлил около сотни работ в бронзе, а потом был период, когда делал только деревянные скульптуры. Надо любить все материалы.

— Если Вы сделали скульптуру, а она Вам не понравилась, что делаете?
— Можно уничтожить, но лучше оставить, чтобы она напоминала, что так больше делать не надо. К тому же этот неудачный эскиз может потом вывести на другую работу. Некоторые скульптуры уничтожают свои неудачные работы, но я этого уже не делаю.

— Почему?
— Однажды уничтожил свою работу, а потом она мне долго снилась. Ощущения, как будто я своего ребенка прибил. Пусть потомки выбросят мои работы, если захотят.

— Ведете ли Вы подсчет скульптурам?
— Не веду. Я сам много отливал и формовал работы. Это значит, что я сам отнял время от скульптуры. Технической работой лучше не заниматься, если только пару раз для понимания процесса. Просто были периоды, когда денег особо не было, приходилось заниматься и этим. Вообще мне кажется, что если бы я сделал работ 200, то это было бы хорошо. Но у меня меньше, да и не все работы хорошие. Не каждая куда-то пойдет. Она, может быть, важна для меня как период становления, но для зрителей не очень интересна. Если у меня будет 10-15 хороших работ, то это уже неплохо.

— Ваши работы хранятся в Третьяковке и других музеях России и мира. Расскажите о самых необычных местах, где можно встретить Ваши произведения.
— Из-за того что не хватает выставочных площадей, большинство работ хранятся в запасниках. Сейчас Третьяковка получила дополнительные выставочные площади, возможно, какие-то работы выставит. Вообще в Третьяковке очень бедная скульптурная коллекция, выставленная в открытой экспозиции, хотя в запасниках стоят больше 4000 работ! И среди них много хороших, но их нигде не увидишь. Мои скульптуры можно увидеть в музеях в открытых экспозициях в Калуге, Рязани, Великом Новгороде, Твери.

— А за границей?
— В основном, в частных коллекциях. Но у меня есть коллекция в Китае — 14 работ, которые стоят в открытой экспозиции в музее русского искусства в Харбине.

— Русский город…
— Я тоже так думал, когда ехал туда. Думал, там еще белогвардейцы с наганами бегают (смеется), но не встретил их. Сейчас это колоссально большой город с зеленой рекой Сунгари посередине. Китайцев там столько, что у меня глаза на лоб лезли. Мы ехали в Харбин из Благовещенска. Переправились через Амур и оказались в Хэйхе, а оттуда уже на поезде поехали в Харбин. Хэйхэ — деревня, в которой каждый год сносятся несколько кварталов и строятся огромные дома. А наш Благовещенск стоит и не меняется с годами, ничего не строится там. Эта «деревня» Хэйхэ, где когда-то были одни бараки, уже давно «переплюнула» Благовещенск (население Хэйхэ — 1,75 миллиона человек, население Харбина — 5 миллионов — прим. авт.).

— Работаете сейчас над монументальной скульптурой?
— Я всегда стараюсь сделать скульптуры людей, которые мне нравятся и которым я бы хотел поставить памятник. Недавно узнал, что в том районе Москвы, где я сейчас живу, раньше жил художник Василий Верещагин. Мало кто знает, что он приехал в эти места, чтобы сделать большую серию работ, построил себе мастерскую. Тут был лес, пустынные места, из Москвы сюда ездили на лошадях. Но он любил такие места, чтобы меньше тратить времени на разговоры. Ходил с пистолетом, отбивался от разбойников. Раз я его люблю, значит, хочу поставить ему памятник. Сделал макет, изобразил его с мольбертом. А будет этот памятник или нет? Не знаю.

— Вы уже выходили с этим вопросом на властные структуры?
— Пока только поговорил на местном уровне, им идея памятника Верещагину понравилась. Мне кажется, что работа неплохая получилась. Как ты думаешь?

— Очень красиво! Каков процент тех работ, что Вы делаете на заказ?
— Очень малый, всего несколько работ. Остальное — это мои собственные потуги. С одной стороны, это хорошо, а с другой — иногда возникает чувство невостребованности. Я не очень люблю работать на заказ, потому что много сомневаюсь, переделываю, устраиваю себе паузы. В итоге тяжело сделать скульптуру в срок. Когда делаешь сам для себя, то у тебя есть такой посыл — поучаствовал на выставке, где работы заметили и могли купить. Но это несерьезный подход. Он может быть удачным или неудачным, а есть надо каждый день. Да и выставки проходят не каждый день, да и не на каждой твою работу купят. Поэтому заказ — тоже хорошо, но в Москве огромная конкуренция — попробуй, найди этот заказ. Каждый год добавляется десятка полтора скульпторов. Лет десять назад их было более 600. Если каждый сделает по памятнику, то ходить негде будет (смеется).

— На какие темы Вы отказались бы работать наотрез, если бы Вам поступил заказ?
— На политические темы я бы не взялся делать скульптуру. Меня подбивали сделать что-то на антицерковную тему. Но я отвечаю: «Делайте сами». А на политические темы я бы просто не смог ничего сделать. Я глубоко уверен, что нет универсальных художников, как и нет универсальных врачей. Есть дантист, гинеколог, хирург и т.д. Так и скульпторы — у некоторых, например, хорошо получаются монументальные вещи, есть богатый опыт. Я завидую ребятам, которые окончили институты. У них отличная подготовка, они так живо и весело лепят, но памятники, правда, не всегда получаются хорошими.

— Были у Вас необычные заказы?
— Когда я делал один из своих памятников, то у меня был разговор с одним, так скажем, уважаемым человеком. Он попросил меня, чтобы лицо на памятнике было похоже на его лицо. Я, разумеется, отказался от такого предложения. Сейчас этот случай уже можно отнести к разряду анекдотов о скульптуре.

— Есть ли вероятность, что в Клинцах появятся новые Ваши скульптуры?
— Хотелось бы сделать скульптуру для города на церковную тему, например, Петра и Февронию. Но это дорого, скульптор не сможет сам сделать.

— С кем дружите из известных людей в мире искусства?
— Мой друг — художник Юрий Попков. Его дядя, Виктор Попков, трагически погиб в 1974 году (он был убит выстрелом инкассатора в упор, когда подошел к инкассаторской машине и попросил водителя подвезти его. Впоследствии инкассатор утверждал, что действовал по инструкции — прим. авт.). Недавно я сделал проект памятника Виктору Попкову, взяв за идею его знаменитую картину «Шинель отца». С Юрой я дружу с первой встречи, мы хорошо относимся к творчеству друг друга. В храме, куда я хожу, много художников. Кстати, храм непростой, в центре города, туда ходит много известных артистов. При этом людей там немного, что хорошо, не стоят друг у друга на голове. Но если часто встречаться со знакомыми и друзьями, то некогда будет работать. Я знаю многих художников, но слишком близко мало с кем общаюсь.

— Ваши любимые города в России, если не брать Клинцы и Москву?
— Москва и Клинцы — это святое (смеется). Мне нравится Переславль-Залесский, где я прожил почти год. Нравятся старые русские города — Владимир, Тверь, Суздаль. Калугу люблю. Так получилось, что, будучи студентом, я построил в Калуге два коровника, а потом сделал для города три памятника (смеется). О двух мы уже упоминали, а третий памятник — «Охотники на привале» для хорошего охотничьего хозяйства. Делал его с приятелем. Там тоже была смешная история, они сначала пожелали, чтобы я слепил охотящихся Хрущева и Брежнева. Я отказался, но сказал, что если что-то в голову стукнет, то перезвоню. И позже решил, что можно сделать скульптуру по мотивам картины Перова. Постарались сделать охотников максимально приближенными к оригиналу.

— Осенью Вы приезжали в Клинцы на съемки фрагментов документального фильма о Вас для канала «Культура». Когда его можно будет увидеть на экране?
— Съемки приближаются к завершению. С тех пор мы сняли еще два эпизода. На этой неделе еще планируем отснять два эпизода. Фильм — это идея канала «Культура».

— Какой примерно хронометраж планируется?
— Есть два варианта, в зависимости от того, сколько наснимаем. Это 52 минуты или 38 минут.

— Как проходит стандартный рабочий день скульптора Александра Смирнова?
— Приехал в мастерскую, послушал радио, попил чая, поработал, опять попил чая, снова поработал (смеется). Вечером домой.

— Люди в округе знают, что в этой многоэтажке есть мастерская?
— Знают, но я не популяризую это дело. Кому-то это нравится, а кому-то нет. Но иногда мне приходится выходить на улицу что-то отпилить или камень поточить. Тогда выдаю свое присутствие.

— Расскажите о своей семье.
— У меня сын Сергей, у которого уже двое детей. Сын — математик, тоже окончил МГУ, только факультет вычислительной математики и кибернетики. Внуки тоже окончили этот факультет, сноха тоже. Мою жену зовут Лидия.

— Где познакомились?
— Около МГУ. Университет сыграл большую роль в моей судьбе. Не расстаемся с супругой уже 47 лет. Жена — педагог начальной школы, учит меня жизни до сих пор (смеется).

— О чем мечтает сегодня Александр Смирнов?
— Есть у меня несколько заветных тем — мечтаю исполнить их в натуре (смеется). Модели уже сделаны, но пока как-то не складывается. Нет заказчиков и нет места.

— Спасибо за интервью!

Жора КОСТАКЕВИЧ, фото автора

Фото: А. Смирнов на открытии памятника купцу В. Прохорову
Фото: эскиз памятника основателям Клинцов

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *