,

Лариса Безносенко: «После ухода с поста директора художки меня каждый год хотели уволить из школы»

Сегодняшняя гостья не нуждается в особом представлении — Ларису Безносенко наши читатели прекрасно знают. Возглавляемая ею студия «Мозаика» известна своими успехами не только в Клинцах, но и во всей Брянской области. О «Мозаике» часто пишет и наша газета, поэтому нам было интересно узнать о Ларисе Петровне то, о чем знают только ее близкие. Признаться, рассчитывали на много интересных историй, но уж точно не могли представить, что третий подряд гость «Разговора без микрофона» будет иметь схожую судьбу. А именно — резкое изменение в сознательном возрасте направления деятельности. И, конечно, одной из главных тем разговора в первой его части стала нашумевшая история, которая произошла уже почти десять лет назад с художественной школой — тогда ею руководила Лариса Безносенко.

— Лариса Петровна, Вы уже третий художник, гость нашей рубрики, за последние полгода. Того и глядишь, я скоро начну разбираться в живописи хотя бы на обывательском уровне. Впрочем, Вас сейчас все знают в Клинцах не столько как художника и учителя, сколько как руководителя «Мозаики» и лауреата многочисленных конкурсов предпринимателей. А кем Вы себя ощущаете сегодня: художником, учителем или социальным предпринимателем?
— Никогда не думала об этом. Социальным предпринимателем точно себя не считаю, потому что не считаю «Мозаику» бизнесом. Это дело моей жизни. Что касается слова «социальный», то закон о социальном предпринимательстве приняли, но пока он не дает никаких льгот. Пока только прибавилось бумажной работы. Надо собрать кучу документов, чтобы доказать, что ты социальный предприниматель. Возвращаясь к вопросу — оторвать одно от другого нельзя: я и преподаватель, и руководитель «Мозаики», и мать, и жена. А вот назвать себя художником язык у меня не поворачивается. Да, я рисую с детьми. Но последний раз я нарисовала картину в августе. А художник — это человек, который работает постоянно. Я рисую урывками. Конечно, не хватает времени, но это все отговорки. Кто-то и по ночам рисует, а я на это не способна — спать ночью хочется (смеется).

— О Вашей деятельности в «Мозаике» знает каждый клинчанин, который умеет и любит читать. Многие помнят, что Вы были директором художественной школы. Об этом мы еще поговорим, но для начала хотелось бы разукрасить белым цветом «темные» (не в смысле, что плохие, а в смысле, что малоизвестные широкой публике) страницы Вашей биографии. Где и в какой семье Вы родились?
— Я родилась в городе Новокузнецке Кемеровской области. Думаю, что это в какой-то степени определило мой характер, дало обостренное чувство справедливости, честность и порядочность. Все это закладывалось родителями. Моя мама — Нина Кирилловна Лабуз — родилась в деревне Кузнецы, за Рожнами, в Клинцовском районе. Первый раз она увидела поезд, когда поехала учиться в медучилище в Новокузнецк.

— Из Клинцов в Новокузнецк?
— Да, я сама так и не поняла до конца, почему она выбрала такую даль. Тогда зубных врачей готовило медучилище. Она поступила и вернулась в деревню. Там был какой-то непонятный момент, в результате она была дома, когда ей пришла телеграмма из Новокузнецка, что все уже учатся. Она поехала в Новокузнецк, а там уже подготовили документы на ее отчисление. Она плакала, но ничего не помогло. Так она зубным врачом и не стала, но зато стала биологом, работала в лаборатории. Мама осталась в Новокузнецке, познакомилась с моим отцом. Папа — Петр Кузьмич Самков — русский, но родом из Набережных Челнов. А вообще его род из Курской губернии, когда-то им давали земли за Уралом, и они переехали в Татарию. Так что мои родители из аграриев. Мама была третьим ребенком в семье, она хотела учиться.

— Сколько Вы прожили в Новокузнецке?
— Совсем немного. В девять месяцев у меня заболели уши. Родители мучились со мной, показывали разным профессорам. Потом нашелся один профессор, который сказал, что нужно менять климат. Мама отвезла меня в деревню, в Клинцовский район, и оставила с бабушкой, а сама вернулась в Новокузнецк. Там они с отцом продолжали работать. Папа был комсоргом на нефтеперерабатывающем заводе, мама — комсоргом в поликлинике. Однажды, увидев несправедливость, отец поменял работу и порвал комсомольский билет. Кто другой мог получиться у таких родителей? Тогда же в это свято верили. Чувство справедливости у меня обострено до предела. С возрастом, правда, научилась немного держать себя в руках. Когда через полгода родители вернулись, то я назвала их тетей и дядей. В деревне я росла на парном молоке и вольных хлебах, целый день плескались в холодной воде, бьющей из ключа. Но вскоре родители окончательно переехали, купили дом в Займище. Мама работала лаборантом, потом устроилась в открывшуюся СПИД-лабораторию. Папа работал в горгазе, на маслокомбинате. При этом, как говорили соседи, отец был самым читающим из всего Займища. У него речь была чистая-чистая, без нашего «г». И характер у него был довольно строгий, сибирский, сказал — сделал. Папа ушел из жизни полтора года назад.

— То есть Вас с Новокузнецком связывает только запись о рождении?
— Да. Я вот сейчас думаю, почему родители выбрали именно Клинцы. Они ведь могли поехать и в другой город. Но Клинцы тогда были чистыми, зелеными, без вредных производств, и все работало. А самое главное — люди в Клинцах были интеллигентные. Что говорить, еврейский городок — театры, все остальное. Да и если копнуть чуть дальше, купцы, которые строили наш город, жили так: Клинцы — Европа — Москва.

— С чем связаны самые яркие воспоминания из детства?
— С походами в художественную школу. Сначала нужно было пройти два километра до вокзала, так как автобуса не было. Идешь — варежку потеряла, папка болтается, холодно. Мама говорит: «Ходи без рукавички». В какой-то момент хотела бросить художку, было у меня ощущение, что я девочка из деревни, а там все городские. Но спасибо маме, которая отговорила меня от этого шага.

— Вы учились в Займищенской школе? Тяжело давалась учеба?
— Я была хорошистка, всегда рисовала — и за класс, и за школу. Под конец учебы меня это все уже вымотало. А вообще начала рисовать еще в детском саду. Первый рисунок, который помню, — это серебряное копытце (по сказке). У меня так хорошо получилось, что воспитатель сказала маме: «Ее надо отдать в художественную школу». Мы пошли в художку, мне тогда было 5-6 лет. А нам говорят, что берут детей только с 10 лет. Сейчас в «Мозаике» дети в пять лет уже пишут маслом. Я первый раз увидела масляные краски и картины маслом, когда поехала поступать в Орел.

— Про Орел вообще не знал.
— Я поехала туда после девяти классов, но не поступила.

— А потом поступили в Курский государственный педагогический университет?
— Нет, у меня до этого был еще один промежуточный период. 9-10 классы мне давались тяжело. К тому же Брежнев умер, мы вообще думали, что это конец света (смеется). Но давайте вернемся чуть назад. В 10 лет я пришла поступать в художку, а там посмотрели на мой аттестат после четвертого класса и говорят: «Да у тебя «тройка» по русскому языку». Я директору говорю: «Дядя, я исправлю!» Швец посмеялся. А конкурс был большой — из 40 человек поступало только 20, но я прошла. После десятого класса я собрала все свои работы в художественной школе в рулон и поехала поступать в Красноярск.

— Куда?
— Да, в Красноярск. Мой любимый художник Суриков был родом из Красноярска. И я поехала одна. Там было училище Сурикова. А еще где-то под Красноярском жила двоюродная сестра. Я думала, что все будет отлично. Как сейчас помню эти пять суток в поезде. Когда подъезжаете к Красноярску, то все пассажиры в поезде становятся родственниками друг другу. Приехала, иду по набережной и вижу: институт цветных металлов, геологоразведка. Думаю про себя: хочу быть геологом. Это еще к вопросу о том, как сейчас мамы и папы всей семьей возят ребенка поступать в Москву. В общем, я решила поступать на геолога.

— Что сказали родители?
— Начнем с того, что я ехала поступать в училище, а поступила в институт! Родители были рады, говорили, что это мой выбор. Год я отучилась. После первого курса нас на огромном «Урале» и на вертолете отвозят в тайгу. Там нас так сильно кусают мошки, что лица не видно, мазались дегтем. Мы стояли лагерем возле речки, где во время войны добывали золото. Там были огромные штольни. Мы должны были идти по квадратам и брать пробы: мальчики копали, а мы завязывали и подписывали. С другой стороны речки жила «отсидевшая публика». Правда, нас они не трогали, даже сухарями угощали. Но тут уже мои радужные мечты о геологии начали развеиваться. Я поняла, что не хочу всего этого. Причем я могла и не ехать в эту экспедицию, знакомый художник в общежитии института предлагал «отмазать» меня, чтобы я рисовала сцену в это время. Тут еще мне подлили масла в огонь, описав жизнь геолога: только снег сошел — едете в экспедицию, личной жизни никакой, будете ходить с папиросой, мужеподобные. Такой вариант меня не устраивал. Но мне тогда никто не объяснил всех реальных перспектив. Не зря же со мной учились дети начальников. Подобных институтов было два на весь СССР — второй был в Москве (горный). Кто с институтом таким будет потом работать в экспедициях? Сидела бы в Доме Советов и подписывала бумажки. Но я решила бросить институт. Тут еще и мама приехала, стала говорить, чтобы я ехала домой. Как Козерог я упиралась, но все равно уехала.

— Бросили институт на втором курсе?
— Да. В Клинцах поступила в педучилище на дошкольное отделение. Мы уже познакомились с мужем, он уходил в армию и сказал: «Учись в Клинцах, никуда уже не поедешь больше». В училище у меня ребенок родился. Кстати, сейчас я очень благодарна училищу, ведь мне нужно работать с 3-4-летними малышами. База у училища была сильная. К нам приходили в «Мозаику» девочки, которые пытаются дать знания малышам, но работать с ними у них не получается. Они «съедают» педагога. А мне помогает опыт училища.

— Чем занимались после окончания педучилища?
— Немного поработала в садике, а затем меня пригласили в Займищенскую школу воспитателем группы продленного дня и художником. Я расписывала в школе несколько стен, сцену. Но потом я решила перейти в шестую школу. До этого все для меня было игрой, а тут я поняла, что рисование востребовано, дети хотят рисовать. Меня там все боготворили — и дети, и учителя. Здесь я уже поняла, что хочу быть учителем, что мне нужно высшее образование. Я поехала в Курск. Причем это была уже вторая попытка. Первый раз я ездила поступать в Курский государственный педагогический университет, когда еще работала в Займище. Но тогда не сдала черчение, потому что давали два часа, а я попросту не успела — засмотрелась на комиссию. Но на следующий год (в 1995-м) поступила.

— Насколько сильное образование получили в этом вузе?
— Я благодарна курскому институту. Я была в Клинцах в одном мире — борщи, кухня. Люди спрашивают: «А ты что сегодня купила, а какие у тебя занавески на окне?» И тут я попадаю в Курск, в мир художников и поэтов, творческих людей, совершенно не таких, которые меня окружали в Клинцах. Я сразу поехала на пленэр. Самый большой опыт для художника дает пленэр. С друзьями из института до сих пор периодически встречается в Железногорске, под Курском. Там на даче рисуем, общаемся. Не могу сказать, что в Курске я получила такое уж сильное образование. Говоря откровенно, мне нужно было высшее образование, и я поехала его получать. Но я не знала, что встреча с интересными людьми полностью перевернет мою жизнь. Образование может быть сильным или не очень, но важно, чтобы ты сам захотел его получить. В осознанном возрасте ты понимаешь, что тебе это надо. Я жалею, что не начала заниматься этим раньше, лет восемь было потеряно. Если Бог поцеловал тебя в макуху, то надо развивать свой талант. Сейчас я то же самое говорю своим ученикам. И ведь я все равно пришла к этому, счастлива, что этим занимаюсь. Причем из тех, кто учился со мной в Красноярске, сейчас многие работают за границей. Конечно, в юные годы смотрела на все широко открытыми глазами. После первого курса везла из Красноярска в Клинцы полный рюкзак камней. Приезжаю домой, высыпаю все это из рюкзака, а родители в шоке, говорят: «Все люди, как люди, косметику везут, еще что-то, а ты кварц и камни». Приехала откормленная, потому что питалась на первом курсе тушенкой с макаронами и сгущенкой.

— С тех пор, как бросили институт, в Красноярске не бывали?
— Ни разу. Сейчас смотрю с удовольствием на Столбы. Первый год мы много бегали, занимались скалолазанием, чтобы идти по Столбам. Кстати, именно там я впервые узнала, что такое клещи. У нас на Брянщине их в то время вообще не было. Еще под Красноярском ночевали в пещерах со спелеологами. А еще я там научилась плавать, освоила лыжи. Физическая подготовка была на уровне.

— Вы проработали в школе все 90-е, которые сейчас с экранов ТВ клянут на каждом шагу. Но если отбросить пропаганду, а обратиться к воспоминаниям тех, кто учился в 90-е в школе, то картина будет совсем иная. Многие с теплотой вспоминают школу и учителей 90-х. А какие впечатления остались у Вас о 90-х и о Вашей работе в школе в это переходное время?
— Сложно сказать, часть этого времени я провела в декрете, родила Алину. Но я моталась в Польшу. У меня была мечта — побывать за границей, и она осуществилась. Познакомилась на рынке с белорусами из Бреста, которые торговали у нас продуктами. Подружилась с семьей, они пообещали сделать мне вызов, чтобы я попала в Польшу. Так я стала туда ездить. В Польшу мы везли гречку, кастрюли, а оттуда заколочки, жвачки, деньги. Однажды опоздала в Польше на поезд и осталась там одна. Но самая запоминающаяся поездка, когда при переезде границы всех сняли с контрабандой. Я первый раз оказалась в Польше одна, ничего не понимая. Но Польша меня встретила гостеприимно. Меня поразило изобилие витрин, чего у нас тогда вообще не было. При этом я не могу сказать, что ездила туда, чтобы что-то привезти и продать. Но опыт такой был. А что касается школы, то в 1993 году я пришла в Займище, школа там была со старым укладом, не городская. Там еще работали и мои учителя, меня хорошо приняли в коллективе. Сейчас уже мои ученики по Займищенской школе приводят ко мне своих детей на занятия.

— Не секрет, что на уроках рисования и черчения порой школьники ведут себя гораздо хуже, чем на других предметах. У Вас были такие проблемы с учениками?
— У меня таких проблем не было, потому что я умела заинтересовать учеников. У меня всегда были с собой гелевые ручки и листочки. Для меня было не важно, что именно они нарисуют. Было важно, что они что-то рисуют. Например, один ученик просит: «Можно я нарисую татуировку?» Говорю ему: «Рисуй, но только по теме». Он сидит и рисует, в классе тишина. Ребенку нужно занять руки, чтобы он вел себя тихо. И еще хотела бы сказать отдельно про черчение. Сейчас его отменили в школах, что очень плохо. В вузах ведь оно есть. Я считала, что в школах мало черчения, нужно сделать спаренный урок — два часа. А его вообще убрали. Молодому человеку надо же как-то шкаф дома собрать по схеме, а он понятия не имеет после школы, как это сделать.

— Из детей, которых Вы учили в общеобразовательной школе, кто-нибудь впоследствии выбрал своей профессией живопись или смежные виды деятельности?
— Честно говоря, не отслеживала. Но уверена, что творческое начало помогло им в тех профессиях, которые они впоследствии освоили. Нельзя сказать по молочному зубу, какой у тебя потом вырастет на его месте. В жизни у человека должны сложиться три фактора: хороший учитель, поддержка родителей и крепкое здоровье. Если это есть, то ты двигаешься дальше. Надеюсь, что все мои ученики стали хорошими людьми.

— Любопытно, что Вы ушли из школы в 2003 году, когда, как опять же сейчас говорят, «жизнь стала налаживаться»? Почему приняли тогда такое решение?
— В шестой школе меня все устраивало. Но Сергей Иванович Гулаков, работавший в художественной школе, попросил меня подменить его. Кстати, его мама была у меня учительницей начальных классов. Ему нужно было уехать на сессию. А я в это время еще подрабатывала в Доме культуры, в какой-то студии детей обучала. Я прихожу в художку, а там одни мужчины. Ходила и боялась каждого своего шага. Спрашивала у них: «Я правильно сделала?» Все время слышала: «Здесь работают «М», «Ж» здесь не работают». Да я и не претендовала на то, чтобы там работать.

— Сколько было мужчин там?
— Четверо — Сергей Закаморный, Юрий Сычев, Сергей Гулаков и директор Валентин Шинкаренко. Школа была элитной. В образовательной школе ты готовишь кучу материалов, приходишь в класс, но все равно рисование надо не всем. Кому-то это просто неинтересно. Это вызывает неприятное чувство. А в художке все дети сдали вступительный экзамен, они все хотят рисовать, у них горят глаза. И ты сам с ними учишься. Как говорят, хочешь чему-то научиться, начни учить другого. Когда Сергей Гулаков заболел, встал вопрос, кто будет работать вместо него. Пригласили Руслана Сивограка, но он отказался, у него свое дело было. И тогда решили взять меня на постоянное место. Коллеги посчитали, что я хорошо влилась в их коллектив. Конечно, для меня переход в художку — это был рост. Мужской коллектив был отличный. Я стала ездить на пленэры. Работали так: Сергей Закаморный ведет рисунок, а я веду живопись. Я очень люблю акварель. Она сложнее, но мне она очень нравилась. Тогда мы еще работали в старой школе. Мне нравилось, что можно было выставить рисунки на окна, и все шли по центру города и смотрели на них. Нам сказали, что школа маленькая, мы переведем вас в бОльшую, но в итоге у нас получились те же пять классов. Переехали мы в здание Московского гастронома, мне там тоже поначалу не нравилось. Но идея Александра Долгова, на тот момент главы администрации города, была хорошая. На первом этаже гастронома он хотел открыть музей и выставочный зал, а на втором этаже — художественную школу. А еще там была литературно-музыкальная гостиная, куда приезжали гости из Германии, Израиля. Виктор Пугачев проводил заседания клуба «Веселый попугай».

— В 2011 году Вы стали директором художественной школы после восьми лет работы в ней. Возглавили мужской коллектив?
— Нет, к тому времени там уже работали Римма Сычева, Галина Ермолаева. Еще завхозом работала Валентина Ахримцева.

— Но не суть, главное, что Вы стали директором.
— Это было недоразумение (смеется).

— Кто Вам предложил эту должность и как все происходило?
— Валентин Семенович Шинкаренко, директор школы, был уже в возрасте. Надо было что-то менять. Возможно, предлагали стать директором Сергею Владимировичу Закаморному, но он отказался по состоянию здоровья. Таких людей, как он, сейчас мало. Он воспитан в хорошей семье, честным и порядочным человеком. Я уверена, он был бы хорошим директором. В администрации обсуждали разные кандидатуры. Думала, приду на должность директора, сяду и буду сидеть красиво, а на самом деле ничего не успевала. Что касается моего назначения, то решение об этом, если не ошибаюсь, подписывал Сергей Кривенко. А предложила мне Наталья Борисовна Байдакова, которая тогда возглавляла отдел культуры в администрации города, а сейчас она директор художественной школы. Мы жили школой и хотели сделать ее лучше. У меня была хорошая команда — Сергей Закаморный, Михаил Шарапов, молодые преподаватели.

— Я предлагаю вспомнить дальнейшую хронологию событий, которые тогда обсуждал весь город. Почему Вы пробыли на этой должности всего полтора года?
— Я была директором, но все равно была в подчинении у городской администрации. Из здания Московского гастронома нас стали переводить в здание второго училища. В гастрономе текла крыша, стены были зеленые. Оказалось, что крышу нужно было вскрывать, чтобы конденсат не собирался, неправильно были сделаны стоки. Я стала ходить, просить и добиваться, чтобы сделали крышу. Но планы у городских начальников на это здание были другие. В результате оно было продано, а нас поставили перед фактом переселения на второй этаж здания второго училища. Я пришла в это здание и увидела то же самое — кругом плесень, крыша течет. Я не понимала, зачем все это. Столько вложили в здание гастронома, и снова переезд.

— Что стали делать?
— Я говорила, что переезда не должно быть, что этого делать нельзя. На мою сторону встали родители учеников школы, журналисты Любовь Суханова, Елена Буйневич. Мы теряли то, что было только что сделано. Конечно, чиновники мыслили масштабно. Возможно, мы не увидели стратегию наперед (думается, в этих словах Ларисы Петровны можно усмотреть иронию — прим. авт.). Раз я не соглашалась с этим переездом, то решила уйти. Начались угрозы и кляузы. Мне прямым текстом говорили: «Ты не будешь работать». Даже из Брянска звонили. В Брянске, кстати, были удивлены, что в Клинцах такой шум. В прессе была хорошая статья в нашу поддержку «Собаки лают, караван идет» (Лариса Петровна приносит огромную папку, в которой собраны документы, письма в разные инстанции и вырезки статей времен этого громкого переезда художественной школы — прим. авт.). Вот, смотрите, мы делали аналитику: площадь школы после переезда уменьшилась с 687 до 528 квадратных метров. Вот письмо на имя Виталия Беляя, который тогда был главой города, со 145 подписями родителей. Вот мой личный ультиматум. Начальником отдела культуры тогда уже была Людмила Лубская. В общем, времена были веселые, работать было некогда. Вся эта история доказывает еще раз, что если люди что-то решили сделать, то они это сделают.

— В итоге Вы сами ушли или «Вас ушли»?
— Я написала заявление по собственному желанию. Когда опускаются руки… А у тебя еще двое детей. Все равно это все было чужое. Я билась за чужое, а они бились за свое. Это все равно, что бороться с ветряными мельницами. Я творческий человек, люблю рисовать. Вместе со мной ушли Закаморный и Шарапов.

— Вообще ушли?
— Нет, я ушла с поста директора. Когда я стала директором, мы втроем съездили в Старый Оскол, где была очень сильная школа, чтобы перенять их методику. Хотелось внести что-то новое, планы были грандиозные. Как раз в Старом Осколе я и узнала после звонка, что намечается переезд, нужны документы. Я вернулась и поняла, что уже не до новых методик. Когда написала заявление, то у меня гора с плеч упала. Мы пришли в этот мир с голыми руками, так и уйдем. Ничего нашего здесь нет, ни за что нельзя цепляться. Я ушла, но осталась преподавателем. Шарапову, который был завучем, предложили мою должность, но он отказался. С должности завуча он тоже ушел. А Закаморный нас поддерживал как преподаватель. Назначили нового директора — Галину Ивановну Ермолаеву.

— Как складывались отношения с новым директором?
— Она тоже художник, мы прекрасно знали друг друга. Когда я передавала ей документы, то сказала: «Галина Ивановна, давайте жить дружно». Она ответила: «Не получится». Я уточнила, почему не получится. Услышала такой ответ: «Понимаете, Лариса Петровна, нам не дадут жить дружно». Отношения складывались тяжело, каждый год она пыталась меня уволить. Сентябрь всегда начинался с бурной переписки. В итоге я ей сказала, что уйду тогда, когда захочу. Человек это понял через три года, перестал со мной «бодаться».

— Потом она сама ушла?
— Нет, она работает до сих пор. После слияния художественной и музыкальной школ в школу искусств она стала заведующей отделением. Власть — это крючок, наркотик. Но, слава Богу, я была на этой должности недолго.

Жора КОСТАКЕВИЧ, фото автора
Продолжение в следующем номере