,

Лариса Безносенко: «Мечтаю, чтобы в Клинцах появилось здание, где бы собирались все творческие люди»

Во второй части «Разговора без микрофона» с Ларисой Безносенко мы рассуждали о том, как зарождалась и развивалась ее студия «Мозаика». Затронули мы и проблемы Клинцов. Надо сказать, что Лариса Петровна обозначила несколько важнейших проблем, о которых наши предыдущие гости не упоминали. Также Лариса Безносенко дала самый развернутый и исчерпывающий ответ в истории рубрики на традиционный последний вопрос интервью «О чем Вы мечтаете сегодня?»
Хотелось бы также расставить точки над I в ситуации, которая произошла со второй частью интервью с нашим прошлым гостем Святославом Павловым. Конечно, можно было ответить перефразированной современной классикой и ограничиться словами: «Она не вышла». Но мы попробуем объяснить, почему так случилось. К сожалению, в России нет полной свободы слова, как бы нас в этом не уверяли. Зато есть различные законы, по которым газету можно заподозрить в, скажем так, неправильных призывах и закрыть. Нет, во второй части интервью с Павловым не было ничего радикального. Но наш гость настаивал (и его можно понять) на том, чтобы мы опубликовали все его ответы без купюр.
Как вы уже догадались, мы приняли решение не рисковать в данном случае, и в газете вторая часть интервью не вышла. Но на просторах Интернета вы без труда найдете ее, если захотите прочитать продолжение разговора с журналистом Святославом Павловым. Для этого подскажем вам заголовок интервью: «О русском Крыме, национальных интересах, метафизике Клинцов и мечтах». А теперь давайте вернемся к разговору с Ларисой Безносенко, ведь оно того стоит.

— Лариса Петровна, мы завершили первую часть нашего интервью на моменте Вашего ухода с поста директора художественной школы. Как Вы это пережили?
— Чтобы я не болела душой, чтобы моя душа не разрывалась по поводу того, что происходит в художественной школе, мы открыли студию «Мозаика». Открыли ее как мастерскую художника. Нам надо было где-то собираться, общаться, рисовать. Изначально она открылась в старом Доме быта.

— Который рухнул…
— Рухнули не мы, а часть здания рядом. В мастерскую пришли я, Сергей Закаморный и Михаил Шарапов. Миша, правда, потом уехал в Брянск работать в художественном училище. Кстати, мне тоже там предлагали работу, но я отказалась. В 2008 году у меня была персональная выставка. На ней Александр Долгов предложил выпустить буклет с моими работами. Я отказалась, считала, что недостойна. Меня всегда мучает комплекс, что мне не хватает образования. Некоторые окончат какие-то онлайн-курсы и чувствуют себя спокойно.

— Хороша ли была эта идея объединить две школы — музыкальную и художественную — в одну школу искусств?
— Нет, считаю, что это была неправильная идея. Когда я была директором художки, у меня на столе стояла фотография наших старых преподавателей (Швец, Вечорко, Цырик). Они все прошли войну, а школу они открывали уже в зрелом возрасте — в 1971 году. Художественная школа просуществовала как единица сорок лет. Преподаватели, стоявшие у истоков, для чего-то же делали эту школу, поднимали ее. Музыкальная школа, кстати, к тому времени уже была. Конечно, у великих стратегов свое мнение, но, на мой взгляд, художку нужно было оставлять как самостоятельную единицу, сохранять ее историю и продолжать ее развитие.

— Кто принимал решение об объединении, чем они руководствовались?
— Была тенденция к оптимизации — всех объединяли. Считали, что один директор — это хорошо. А еще очень обидно, что объединили художественные училища с культурно-просветительскими и музыкальными. Художники оказались на задворках. Это же не только у нас происходило, а по всей стране. Я за сохранение традиций.

— Оправдал ли себя ремонт, спешно сделанный во втором училище, куда переселили художественную школу?
— После ремонта я чувствовала себя во втором училище комфортно. Да, стало меньше классов, но здесь высокий выставочный зал, большие светлые окна. Перед своим уходом с поста директора я вместе с коллегами написала письмо в прокуратуру, в котором указала, что детям нужны туалеты, что нужно отремонтировать крышу и т.д. И все это по пунктам было выполнено. Нас ведь хотели переселить, по сути, в недостроенное здание, на втором этаже не было туалета. Конечно, были свежие покрашенные стены, все новое. В здании Московского гастронома ремонту было уже пять лет. Насчет того, оправдал ли себя ремонт… Он, может быть, и оправдал себя, но через какое-то время рухнула балка на крыше. Пока нам делали крышу, мы два года работали в Доме ребенка.

— Вы до сих пор работаете в художке, несмотря на занятость в «Мозаике». Сколько времени уходит на это?
— Сейчас моя ставка — 18 часов. В прошлом году у меня было еще больше часов — работала без выходных. Я не могу бросить художественную школу, это как наркотик. Там творческий круг общения с преподавателями. И мои дети из студии тоже идут в художку. В этом году, кстати, порывалась бросить художку, но в итоге меня уговорили остаться на ставку.

— Кто уговорил?
— Мои ученики, их родители. И директор тоже просила остаться.

— С новым директором у Вас нормальные отношения?
— Так Наталья Борисовна рекомендовала меня в свое время директором в художку, когда была начальником отдела культуры. С Байдаковой у меня хорошие отношения, она меня всегда поддерживает. И я тоже ее поддерживала, когда ее убрали с должности начальника отдела культуры, и она уехала в Брянск.

— Вас неоднократно награждали на областном уровне. В 2017 году Вас признали предпринимателем года в Брянской области, спустя год Вы получили приз за лучший социальный проект Брянской области.
— Это они меня просто пожалели. Тогда мы получали приз как организация дополнительного образования детей и лиц, нуждающихся в социальном сопровождении. А в 2019 году мы были награждены за лучший проект социального предпринимательства в культурно-просветительской сфере. Это, конечно, приятно, но все эти конкурсы — это условности.

— Почему говорите, что Вас пожалели?
— Когда они увидели, что мы делаем и сколько при этом получаем денег, то они прослезились. Сейчас бизнес, бизнес и бизнес. А у нас нет. Комиссия поняла, что столько, сколько мы, никто в Брянской области в этой сфере не делает. Все «заточено» под деньги, а человеческий фактор не имеет значения. А мы, оказывается, не такие.

— Следующий вопрос как раз на эту тему. Очевидно, что у некоторых социальных предпринимателей идет перекос в сторону бизнеса и выгоды. Как не перейти ту грань, которая обесценит прилагательное «социальный», стоящее впереди слова «предприниматель»?
— Наверное, я делаю то, что мне нравится, не думая о том, принесет мне это выгоду или нет. Мне нравится организовывать пленэр — собираю единомышленников и провожу его. Получила настоящий кайф. Когда приехала домой после пленэра, то услышала от мужа, который тоже в нем участвовал, жарил яичницу: «Я тебя с такими глазами никогда не видел». Я безумно люблю музыку, хотя у меня нет ни слуха, ни голоса. Людмила Ивановна приходит к нам в студию, играет, и это ее отдушина. Или вот такой пример. Говорю Сергею Закаморному: «Этот мальчик будет ходить к Вам на занятия за символические 100 рублей. Или вовсе бесплатно». Он отвечает: «Хорошо, Лариса Петровна». И мы работаем с этим ребенком. Смотрю на ребенка и думаю, как ему помочь. Когда старый Дом быта рухнул, и мы переехали на улицу Пушкина, то у нас была всего одна комната. А сейчас Вы видите, что здесь происходит (площадь значительно увеличилась — прим. авт.). Мой ребенок говорит: «Мама, хочу заниматься на гитаре». Я покупаю гитару. Приходит к нам девочка, видит гитару и просит на ней позаниматься. Говорю нашему преподавателю: «Светлана Яковлевна, хотите позаниматься с детьми игрой на гитаре?» И она начинает заниматься, пусть и один час в неделю. Или приходят к нам на выставку малыши, начинают что-то лепетать, а я не пойму, что они говорят. Речь не поставлена. Так у нас появился в студии логопед. Также у нас есть дефектолог, к нему приходят дети, которым долго не могут поставить звук. Моему ребенку нужна была психологическая помощь — у нас появилась, как мы ее называем, женщина-жилетка. Мне нравится, что в «Мозаике» нет определенной программы. Чем люди хотят у нас заниматься, тем и занимаются. Однажды женщина пришла, которая куклы делает. Говорит: «Могу провести мастер-класс».

— Из чего складывается бюджет «Мозаики»?
— Он складывается из оплаты родителей. Сверху нам никто не дает. Это надо грант заработать.

— Насколько я знаю, Вы не раз получали грантовую поддержку, но при этом не имеете статуса некоммерческой организации. По какой линии шли эти гранты?
— Это были не гранты, это были субсидии. Нам давала деньги городская администрация. На тот момент под условия получения этой субсидии попадали только мы, а сейчас ее дают в Клинцах многим. Эти деньги выделялись по программе моногородов. Я участвовала в конкурсе, у меня целые папки лежат. Получилось как: я все время мечтала, чтобы нам помогли финансово, и, видимо, Вселенная на это отреагировала.

— Насколько существенной была та помощь?
— Я не взяла ни одной копейки наличными. Мы работали только по перечислению. Например, купили мебель. Я знала, что меня будут проверять, потому что я иду первой. А кому давать помощь, если не нам! Знаете, с чего вообще началась «Мозаика»?

— С чего?
— С пяти тысяч рублей, которые нам дала Елена Буйневич, главный редактор вашей газеты. Она посмотрела тогда на нас и сжалилась. Сами тоже скинулись по три тысячи. Мы тогда мольберты купили, которые до сих пор стоят у нас. Надо же было с чего-то начинать.

— В Клинцах, в отличие от соседнего Новозыбкова, некоммерческие организации (НКО) находятся на зачаточном уровне. Собираетесь менять статус своей организации?
— Сейчас у нас статус ИП. Есть задумки поменять статус, нужно расти. Это будет новый виток, такого еще не пробовала делать.

— Как думаете, почему в Новозыбкове многие социальные проекты уже несколько лет успешно работают благодаря президентским грантам, а Клинцы словно находятся в этом вопросе в каменном веке?
— НКО, гранты — это все ответственность. Возможно, у нас боятся ответственности.

— Почему в Новозыбкове, который меньше Клинцов, не боятся?
— Честно говоря, не думала об этом. Эти деньги, которые даются в виде гранта, нужно будет отработать. Просто так никто тебе ничего не даст. Наверное, у соседей руки более развязаны в этом плане. А, возможно, дело в том, что в Клинцах постоянно меняется власть. Нет стабильности во власти. Но это просто мои предположения. Я уже давно собираюсь оформить статус НКО, но мне нужна помощь. Мне кажется, что тут нужно все красиво упаковать, придумать какую-то масштабную идею. В уставе нужно правильно описать цели и задачи. Возможно, мы для этого маловаты.

— «С собой не унесешь. Мы пришли голые и уйдем. Но складывается ощущение, что кое-кто думает жить вечно… Но вечно живет память в сердцах и в делах». Это Ваши слова? Как думаете, почему сейчас этот принцип стал главенствующим для очень многих людей в нашей стране, в первую очередь для чиновников и бизнесменов (хотя у нас порой между этими двумя понятиями можно ставить знак равенства)?
— Мы уже с Вами говорили про «лихие» девяностые. Все что-то хапали, был развал страны. У нас была выставка резьбы по дереву. Один из ее участников вырезал ложку, которой, по замыслу автора, не насытишься. Это превращается в игру «Кто больше заработал». Это как наркотик, как забава, как рулетка. Человек собрал миллион, но ему хочется еще и еще. У нас нет культуры благотворительности. Но сейчас у нас зарождаются ростки меценатства. Когда люди доживут до определенного возраста, то, надеюсь, поймут, что надо отдавать. Раньше меценаты строили больницы, школы. Долгоруков говорил: «Господи, спасибо тебе, что ты мне дал в руки такие большие деньги, что я могу помочь этими деньгами, могу делиться ими».

— Одно дело, когда человек их заработал, а другое, когда украл. Какой смысл делиться, если ты эти деньги украл?
— Элементарно — дать деньги на церковь, на больницу. Я вот думаю, что человек в прошлой жизни был таким, что в этой жизни Вселенная дает ему возможность украсть. Вы попробуйте украсть! Когда я была директором художки, то у меня и мысли не было, что я могу где-то украсть. Я знаю, что если украду, то у меня жизнь потом гораздо больше отнимет. А кому-то это дано. Сейчас появляются фонды, которые дают деньги на поддержку развития талантливых детей. Не знаю, какие у них намерения, но деньги дают.

— В одном из интервью Вы сказали, что люди, которые приходят работать в «Мозаику» ради заработка, надолго не задерживаются. Но согласитесь, что это тоже не совсем верный подход. Это не в качестве претензии Вам. Я о том, что труд людей, которые учат детей искусству, должен оплачиваться. И оплачиваться достойно. Ведь для некоторых ребят кружок может дать впоследствии больше для профессии, чем даже учеба в школе. Не так ли?
— Я согласна. Но, к сожалению, не всегда получается это выполнить. Приходит ко мне девочка и говорит: «Я хочу зарабатывать 20 тысяч». Но мы не можем конкурировать в этом плане с художественной школой, ей даются субсидии. Возьмем образование и культуру. В образовании денег сейчас хватает. Преподаватели и руководители могут позволить себе ездить на отдых. Востребованы английский язык, физика, математика. К сожалению, моя ниша — культура — всегда нищая. Поэтому к нам в студию приходят особые люди, которым нравится их дело. Я согласна, что человек должен зарабатывать достойные деньги. Но у нас в городе финансовое положение у людей таково, что они лучше купят постер, чем хорошую картину за десять тысяч рублей. Хотя в Москве картина того же Сергея Закаморного стоила бы 30 тысяч рублей. Пока наша студия держится за счет энтузиастов своего дела — людей с горящими глазами. У меня отец был заядлым рыбаком. Я обожаю людей, у которых есть какое-то хобби. Я еду в Стародуб — отвожу его по пути на озеро. Еду назад, уже темно, зима, холодно — он стоит, ловит рыбу. Спрашиваю: «Пап, что поймал сегодня?» Отвечает, что ничего. А ведь как готовился — варил кашу, тер семечки, покупал там разные вещи. Вот что это? Я сравниваю себя с рыбаком. Отец получал от этого удовольствие, а я получаю удовольствие от своей работы. Кто-то называет нас «шизиками», но люди получают от этого удовольствие, это необъяснимо. У отца последние шесть лет жизни была онкология, но он принципиально отказался от лечения. Он был уже глубоко больным человеком, но я везла его на рыбалку. В последнюю поездку у него уже была парализована рука, мы ему зонтик соорудили… Возвращаясь к своим наградам, скажу так: после Брянска, наверное, и наша администрация меня заметила.

— С другой стороны, о «Мозаике» никогда не слышал худого слова, тогда как о некоторых НКО в Новозыбкове порой приходится слышать не самые приятные вещи. Оговорюсь, правда, что все это больше на уровне сплетен и слухов, но все же дыма без огня не бывает. На каких принципах Вы строите работу своей студии?
— На том принципе, что к людям нужно относиться так же, как ты хотел, чтобы относились к тебе. Пришел к нам маленький ребенок, я смотрю на него и уже люблю. А дети это чувствуют. Я обниму, за хвостики подергаю. И родители видят это отношение. Или ты приводишь малыша в садик, а там к нему относятся порой просто как к очередному ребенку. С одной стороны, я за частное, а с другой — немного против.

— Поясните, пожалуйста.
— Родители приводят детей, я беру с них деньги и понимаю, что должна их отработать. Это мой авторитет, мой имидж. И я хочу, чтобы человек ко мне вернулся. А многие преподаватели ушли в бюджетные организации, потому что к ним придут на занятие десять человек, а они сядут и подумают: «Многовато. Все равно мне дадут мои 11 тысяч зарплаты. Пусть будет два человека». Бюджет расхолаживает.

— Прошлой осенью в Великую Топаль по Вашему приглашению должна была приехать режиссер Лариса Садилова. Расскажите, как родилась идея пригласить ее в Клинцовский район?
— Галина Васильевна Степаненко, которая тоже работает у нас, связалась с Ларисой Садиловой в Фейсбуке, у них завязалась переписка. Она просила ее каждую неделю снять фильм о Великой Топали, пригласила ее к нам. Потом они созвонились. А встретились мы с ней на кинофестивале в Трубчевске, на который заехали после Свенской ярмарки. Я ей подарила картину, которую написала на пленэре. Это мне, кстати, посоветовали. Картина мне самой нравилась, у нее была бешеная энергетика. Получилось довольно смешно. Я попросила Галину Васильевну набросать мне текст с датами про Великую Топаль, чтобы я сказала его при встрече с Садиловой, поскольку я вечно забываю все даты. Она написала его от руки и сфотографировала на телефон. Я открываю перед встречей с Ларисой Садиловой телефон, вижу этот текст от руки и понимаю, что говорить буду все своими словами. А тут еще телевизионщики… Мне понравилась энергетика Садиловой. Мы надеялись и ждали, что осенью она привезет свой фильм «Однажды в Трубчевске» (демонстрировался на Каннском кинофестивале — прим. авт.) в Великую Топаль на наш проект «Забытые аллеи». Она обещала приехать, но обстоятельства ей помешали. В итоге была уже поздняя осень, поэтому «Зыбытые аллеи» мы провели в «Мозаике».

— В студии постоянно появляются новые кружки и занятия. Как Вам удается всех разместить?
— В какой-то момент мой арендодатель бесплатно отдал холл. Сказал: «Это для детей». Хотя у нас с ним не всегда на все сходятся взгляды, но хочу сказать, что за аренду помещения «Мозаика» платит копейки. Ему нужно доказать, что тебе необходимо то, о чем просишь, а это не в моем характере. Я не дипломат, если мне с первого раза отказали, то я второй раз не прошу. Когда он привез сам лавки для детей, то я рыдала, потому что дожила до того момента, когда люди стали доверять мне. В этом холле у нас проходят театральные репетиции и постановки, дискотеки для детей, здесь же мы отмечаем дни рождения детей.

— Есть ли надежда, что Лариса Садилова все же приедет в Великую Топаль и снимет фильм об этом селе?
— В то, что приедет, мы свято верим. Она обещала нам это. А вот насчет фильма все сложнее, для этого нужен бюджет. Сейчас у нее проект «Дети войны». Но она пообещала на встрече с губернатором поговорить про то, чтобы снять фильм о Великой Топали. Еще у нас есть мысли по туристическому маршруту в Великой Топали. Мы встречались в Гомеле с заведующей Румянцевским парком, посмотрели, какая там красота. Я посмотрела, сколько она работает, была в шоке.

— Три самых уважаемых Вами человека из живущих ныне в Клинцах, исключая родственников и близких по работе коллег?
— Моя первая учительница Евдокия Терентьевна Гулакова, мама того самого Гулакова, на чье место я пришла в художку. Ей 90 лет, но она в курсе всех моих дел. Говорит мне: «Помнишь, как ты паучка рисовала?» Отец Александр из православного Свято-Успенского женского монастыря под Клинцами. Ирина Девятова — юрист, адвокат, приехала в Клинцы с Севера.

— Три главных проблемы, которые есть в нашем городе и которые можно реально решить?
— Запах сероводорода — в городе постоянно пахнет тухлыми яйцами. Вторая проблема — медицинская. Я говорю о нехватке квалифицированных кадров, а также о том, что в Клинцах очень хромает диагностика. Многие вынуждены ехать за помощью в Гомель, Брянск, Москву. У нас старые аппараты стоят, недавно сама столкнулась с этой проблемой, считаю ее очень серьезной. Третья проблема — это зарплата бюджетников. На бумаге написано одно, а по факту бюджетники получают минималку. Это касается воспитателей детских садов и других бюджетников. Например, у нас в художественной школе зарплата педагогов на порядок ниже, чем у учителей городских общеобразовательных школ. Хотя нас таких на весь город всего восемь человек. Мы должны всю жизнь учиться, ездить на пленэры, повышать квалификацию, но, к сожалению, зарплата оставляет желать лучшего. Но в городе хватает и других проблем — дороги, парки, культурная жизнь хромает.

— Три лучших художника в Клинцах?
— Алексей Сивограк, Сергей Закаморный, Виктория Коваленко. Хотя у каждого художника можно найти то, что тебя притягивает. Художник — это не фотоаппарат, а человек, который показывает миру то, что его удивило, что он заметил. Сивограк, конечно, остается фаворитом.

— Ваш любимый художник вообще?
— Акварелист Елена Базанова из Санкт-Петербурга. Мечтаю побывать у нее на курсах.

— Сколько времени у Вас уходит на работу в «Мозаике»?
— Это лучше спросить у моих родных и близких. Культура — это такая сфера деятельности, где рабочий день ненормированный. И у работников культуры нет праздников — они делают эти праздники. Чтобы считаться культурно-просветительским центром, мы должны делать культурные мероприятия для людей. Работаю я в «Мозаике» не так много, но больше всего времени уходит на подготовку мероприятий.

— Остается время на родных? Расскажите о своей семье.
— Остается, хотя они порой обижаются, что им мало внимания уделяется. Родные — это мой тыл. Стараюсь уделить внимание всем. Моя надежда и опора — муж Александр. Он увлекается мотоциклами. Самое главное, что мы не мешаем друг другу жить и поддерживаем друг друга. У меня две прекрасные дочери, внуков пока нет. Конечно, если бы появились внуки, то я бы всю деятельность направила на их развитие. Даже больше скажу — прошу своих дочерей, чтобы они подарили мне внуков. Пока я работаю в «Мозаике» и знаю каждого преподавателя, я бы их сюда водила, они бы здесь росли. Их образование я бы начала с музыки. Рекомендую это всем. Ребенок, когда рождается, слышит колыбельное пение мамы. Далее уже идут рисование, лепка, танцы и т.д.

— Как давно Ваша дочь переехала в США? В каком городе живет и чем занимается?
— Старшая дочь Алина живет в городе Линн под Бостоном, штат Массачусетс. Прямо там, где Колумб высадился. В США она уже почти семь лет. Она работает помощником дантиста. Собиралась приехать в этом году 26 марта, но из-за коронавируса закрыли границы, поэтому встречи не получится. Младшая дочка Ирина живет и работает в Москве, изредка посещает нас.

— А на творчество остается время? Я слышал, что Вы начали увлекаться лепкой из глины.
— Я считаю, что творчество присутствует во всем, каким бы ты видом деятельности не занимался. Я очень люблю писать акварелью, но сейчас на это почти нет времени. У меня случились две трагедии — умерли две подруги, обе от онкологии. Одной было 50 лет, другой — 55, обе художницы, преподаватели. Было время, когда моей душе вообще не хотелось браться за краски. Этот период длился почти два года, пока я себя не переборола. Одна из них — Анна из Стародуба — умерла на Благовещение, 7 апреля. Самое интересное, что ее последняя икона называлась «Благовещение». В память об Анне мы делаем выставку. Последняя была в прошлом году в Брянске, в музее Ткачевых. Для меня очень важны дружеские отношения. Хочу, чтобы люди помнили о своих учителях. Человек жив, пока о нем помнят. А чтобы помнили, о нем надо напоминать.

— О чем мечтает сегодня Лариса Безносенко?
— Мечты, как у всех обычных людей — чтобы жизнь была достойной, чтобы у детей было будущее, чтобы заниматься своим любимым делом, чтобы не было войны, чтобы все были живы и здоровы, чтоб страна наша процветала. Мечтаю, чтобы Клинцы вошли в туристический маршрут, думаю, вскоре это реализуется. Мечтаю, чтобы отреставрировали храм в Великой Топали. Мечтаю, чтобы мои воспитанники прославляли Клинцы и не забывали своих учителей. Мечтаю рисовать, сделать пленэр в Клинцах и продолжить пленэр в Великой Топали, мечтаю путешествовать. Мечтаю, чтобы студия процветала, чтобы в нее приходили работать интересные преподаватели. Мечтаю, чтобы в Клинцах появилось такое здание, где бы собирались все творческие люди. Ведь собираться негде. Есть поэтическое объединение «Люди весны», приезжают девчонки из «Том Сойер Фест», но нет места, где мы бы могли свободно собраться. Не знаю, кто нам в этом может помочь. Но думаю, что это будет решаемо.

Жора КОСТАКЕВИЧ, фото автора
ФОТО: Ж. Костакевич и из архива Ларисы Безносенко:
с первой учительницей Евдокией Терентьевной Гулаковой