,

Александр Шестопалов: «Бросил театр, чтобы стать актером»

Давно хотел поговорить с собеседником, который не просто будет отвечать на вопросы, а сам расскажет историю своей жизни, не упуская интересных моментов. И такой потрясающий человек нашелся. Сегодня «Разговор без микрофона» возвращается после долгой паузы, связанной с не самыми приятными событиями в Клинцах, происходившими в последние месяцы и поневоле забиравшими все газетные полосы. И возвращается он с незаурядным гостем — актером кино и мастером озвучивания Александром Шестопаловым.
В интервью с Ангелиной Поплавской я неосторожно сказал, что она первая профессиональная актриса новейшего времени родом из Клинцов. Однако режиссер народного театра Виктор Пугачев вежливо поправил меня — первым стал Александр Шестопалов. Именно Виктор Михайлович познакомил меня с Сашей, который во время событий, связанных со зданием техникума, проявил себя как настоящий патриот Клинцов. Наш разговор получился насыщенным и продолжительным, сегодня вас ждет первая его часть.

— Саша, как давно ты находишься в Клинцах и как на твою работу повлиял коронавирус?
— Я стараюсь приезжать в Клинцы при малейшей возможности — тянет на родину. Говорят, что у русских наиболее развито чувство ностальгии. Что-то в этом есть, действительно скучаешь по городу, по друзьям, родным. Когда в Москве началась история с коронавирусом, у нас в кино и озвучке пошло затишье. Решил на недельку съездить в Клинцы, переждать, пообщаться с родными. Вот уже три месяца общаемся! Я приехал 30 марта (наша встреча состоялась 30 июня — прим. авт.). Радуюсь, ведь этот незапланированный отпуск лучше любого отдыха на Канарах. Рядом близкие, друзья, вкусная домашняя еда (мама у меня отлично готовит). Как приехал, решил лично для себя устроить карантин и дней десять не общался с родными и близкими, хотя на тот момент это еще не было обязательным правилом.

— Насколько я знаю, ты, находясь в нашем городе, встал на сторону защитников здания бывшего техникума и подписал письмо губернатору с просьбой остановить варварские работы на объекте культурного наследия. Почему ты это сделал?
— Я сразу сказал, что сначала должен все изучить и обдумать. Стараюсь никогда не принимать спонтанных решений, за которые потом мне может быть стыдно. Я вообще-то человек импульсивный, раньше бывало, что мог сделать что-то спонтанно, а потом пожалеть. Работа над самим собой позволяет этого избежать. Мне нужно было понять, а вдруг в истории с техникумом какие-то силы борются с другими силами и пытаются меня использовать в своих интересах. В принципе, решение встать на сторону защитников техникума родилось у меня сразу, но нужно было в этом мнении утвердиться. Я всегда за сохранение того, что является изюминкой нашего города. Даже в Москве есть люди, которым кажется, что если они под корень срубят все старое и сделают все, как в фантастических рассказах, то будет все прекрасно. Но если у тебя нет прошлого, то у тебя нет будущего. Это касается не только людей, которые забывают о своих предках, но и зданий, ведь это тоже наша история. Те, кто живут в городе постоянно, могут не замечать таких повседневных изменений, как родители не замечают, как растут их дети. А когда ты уезжаешь из города надолго, а потом периодически возвращаешься, то сразу замечаешь такие изменения. Получается, что ты приезжаешь уже в другой город, а не в тот, в котором ты родился.

— Я, к примеру, вынужден был из-за своей профессии уехать из города, потому что в Клинцах нет многих возможностей, например, киностудий или студий озвучивания. Соответственно, и съемок нет. Но очень хочется, чтобы город развивался, чтобы здесь проходили съемки фильмов. Как бы мне хотелось увидеть улицы Клинцов, на которых еще сохранились старинные дома, в каком-то фильме. Например, если я снимаюсь в фильме, действие которого проходит в 50-60-е годы прошлого века, то мы уезжаем на съемки в Переславль-Залесский или Ярославль. Там сохранилось много старых жилых и нежилых помещений. Ты погружаешься в ту эпоху, смотришь кино и веришь всему. И в Клинцах же можно снимать. А если все уничтожить? Это я рассмотрел этот вопрос только с одной стороны, а их много.

— Не жалеешь о том, что подписал письмо, ведь оппоненты защитников здания уверяли, что оно не является памятником, что его защитники не хотят, чтобы в нем разместился «Кванториум»?
— Когда здание явно имеет историческую ценность, а тут выясняется, что по одним документам оно входит в реестр объектов культурного наследия, а по другим не входит, то явно речь идет о каком-то подвохе. Хорошо, что есть люди, которые в этом разбираются. Я просто отдал свою подпись по воле души, мне за это никто не предлагал деньги. Не знаю лично тех, кто сейчас у власти в Клинцах, но хочу, чтобы они делали полезные вещи для города. Даже если они хотят привнести что-то новое, например, открыть «Кванториум», то они могли бы найти для него место, не портя то, что здесь стояло и до них. У себя в квартире можно что-то кардинально менять, но не в общем доме, в котором живут почти 70 тысяч человек. Хочу приезжать в город с сохраненными зданиями, с сохраненной историей, нашей историей. Если у властей есть такие возможности, а они, конечно, есть, то я буду искренне гордиться ими.

— Ты впервые подписывал такого рода письмо?
— Думаю, да. Обычно я не лезу в такие дела, но тут был особый случай. Все когда-то бывает впервые. Быть добру, как говорит Виктор Михайлович (речь о Викторе Пугачеве, который тоже подписал письмо в защиту здания техникума — прим. авт.).

— Расскажи о себе. Где ты родился?
— Родился не в Клинцах. Я деревенский человек, родился в Ольховке, в семи километрах от Клинцов. Сейчас Ольховка стала превращаться в дачи. Многие сдали дома по Чернобыльской программе, а люди покупают их и перестраивают.

— Расскажи о своих родителях, о детстве.
— Мама, Анна Михайловна, родом из Ольховки, ездила на работу в Клинцы, в ателье «Клинчанка», где была портнихой, а затем 23 года отработала в детском саду. Папа, Сергей Петрович, родом из Клинцов, со Стодола. У него также были простые рабочие профессии. Меня больше воспитывала бабушка. Но она постоянно в огороде, а я либо с друзьями играл, либо был дома один. Простой, деревенский, но, как мне говорили, культурный и воспитанный мальчик (смеется). Не знаю, откуда во мне была эта тяга к культуре и искусству, в семье ее особо мне не прививали. Хотя мама пела и сейчас поет в студии творчества, папа во время учебы в школе учился игре на баяне у известного в то время педагога Николая Дятлова, может, оттуда пошла эта творческая жилка.

— Чем тебе запомнилась учеба в школе? Хорошо учился?
— В школу я пошел в Ольховке, а окончил ее в Клинцах. Рано научился читать, носил сумками книги из библиотеки — про животных, растения, планеты. Этим же неслабо посадил себе зрение. В Ольховке я был единственным отличником классе. Мама научила меня читать, писать и считать еще до школы. Со мной было выгодно дружить — бывало, что после уроков весь класс списывал у меня домашнее задание, которое я делал прямо на месте. В итоге все шли домой из школы уже с готовым домашним заданием, остаток дня можно было гулять. Мне было не жалко. Мне единственному в первом классе разрешили вести дневник, когда учительница Людмила Ивановна узнала, что я приходил домой и записывал свои оценки на какие-то бумажные карточки. Потом нам дали квартиру в Клинцах. Это было в третьем классе. Отец очень хотел, чтобы я учился в третьей школе, в которой он учился сам, но в конце 80-х школ в городе не хватало, детей было много. Когда отец пошел в третью школу, то завуч ему ответила, что мест нет. Тогда он принес ей мой дневник, в котором даже не было «четверок», только одни «пятерки». Меня взяли в «А» класс, причем в журнале уже не хватало строчек, чтобы записать мою фамилию. Вписали последним, но взяли. Я оказался посреди года в огромном классе незнакомых учеников, да еще и единственный в пионерском галстуке.

— Остальные еще были октябрятами?
— Да, в Ольховке меня и четырех хорошистов первыми приняли в пионеры. А ребят в третьей школе в пионеры к тому моменту еще не принимали. Было тяжело, косые взгляды. Я был домашний ребенок, драться меня никто не учил, а здесь приходилось выживать, защищать себя физически. В городской школе и соседних дворах было больше суетливых беспокойных ребят. Нагрузка в городской школе была тоже выше, поэтому мои оценки немного ухудшились. Окончил школу с единственной «тройкой». Кажется, по предмету «Человек и общество». Этот предмет подразумевал не зазубривание параграфов, а выражение личного мнения. В последних классах с личным мнением, к счастью, у меня уже все было прекрасно, я уже был не такой деревенский мальчик, многим занимался, играл на гитаре. Но мое личное мнение не нравилось нашей учительнице истории, она хотела, чтобы я отвечал так, как написано в учебнике — прочитал, зазубрил и ответил. Нам неинтересно преподавали историю, мне было неинтересно ее изучать. И учительница влепила мне «тройку». Но к тому моменту мне уже было все равно, потому что еще в марте я поехал на весенние экзамены в Московский авиационный институт (МАИ). Сдал математику и физику, а сочинение не сдал. Сочинения писать не любил и в школе, хотя учительница по русскому языку и литературе у нас была прекрасная — Валентина Юрьевна. Русский язык у меня отскакивал от зубов, я не учил правила, запоминал визуально, как пишутся слова. В мае со второго раза сдал сочинение в МАИ и мог уже подавать туда документы.

— Возвращаясь к школьным годам, в итоге ты смог стать своим в третьей школе?
— Да, меня даже постоянно пытались выдвинуть в командиры класса, но я постоянно брал самоотвод, потому что у меня было много своих интересных занятий. Но, в конце концов, меня включили в Совет школы, куда входили пять учеников, пять учителей и пять родителей, которые сообща решали различные школьные проблемы. За хорошую учебу и поведение меня наградили в 1990 году поездкой в «Артек».

— В каком возрасте у тебя стали проявляться первые творческие способности?
— Еще в Ольховке я ходил в музыкальный кружок — играл на домре. После переезда в город появились другие интересы, однако та же преподаватель кружка из Ольховки тоже переехала в Клинцы, нашла меня и снова вернула в свой кружок. Кстати, рекомендую родителям отдавать детей в творческие кружки, которые дают всестороннее развитие. Мне кажется, человек меняется, когда понимает, что такое музыка, гармония. Он становится намного шире и глубже. Сам я перепробовал в школьные годы множество занятий, благо, родители этому не препятствовали, давали свободу выбора. Это позволяет отвечать за собственные решения, а не кивать на родителей. Бросив музыкальный кружок, пошел на бальные танцы, которыми занимался несколько лет. Это помогло нашему отряду в «Артеке» выиграть танцевальный конкурс. Далее меня потянуло в спорт. Позанимался один день со штангой, но понял, что это не мое. Выбрал баскетбол — эта игра мне нравилась. Ушел из баскетбола из-за своей амбициозности. Тренер посадил меня в запас на соревнованиях, а я был уверен, что принесу команде много очков. Тогда я еще не понимал тактику, ведь в запас иногда сажают более сильного игрока, чтобы выпустить его по ходу игры (в баскетболе действительно есть такая практика — прим. авт.). Но моя гордыня взыграла, в тот же день я завязал с баскетболом. Я перешел в секцию дзюдо, город был неспокойный, надо было уметь защитить себя. Потом у нас в Доме спорта, возле горпарка, открылась секция карате, которую посещал вместе с другом, пока ее не закрыли. Там были жесткие отличные тренировки: зимой — босиком, в одних тренировочных штанах, в холодном зале, но никто не болел. Так я искал себя.

— Об актерской карьере тогда не думал?
— Нет, я был скромным парнем. Учителя знали, что я хорошо запоминаю стихи, в первом классе меня попросили выучить стих к 9 мая и рассказать его перед всей деревней. Краснея и потея, боясь толпы людей, я кое-как рассказал его. Но в Клинцах я уже постепенно превращался из интроверта в экстраверта. Мне самому захотелось себя перебарывать, я стал участвовать в конкурсах, например, «Любовь с первого взгляда», соревновался с другими школами в школьной команде КВН. Я стал получать удовольствие от внимания людей. В какой-то момент я захотел научиться играть на гитаре. Попросил у одноклассника гитару и уже на третий день играл песню Цоя. Стал играть на гитаре в компании. После 10-го класса в лагере (в Красном Роге) я уже давал концерт на гитаре на 300 человек. Особую творческую жилку тогда во мне зародил глубокоуважаемый мною Виктор Пугачев, который преподавал у нас в школе МХК, а вечером вел у нас театральный кружок. Именно от него я узнал, что такое ПФД (память физических действий) и разные другие вещи — это было очень интересно, и, несмотря на то, что нагрузка в школе была высокой, все с нетерпением ждали этих занятий. Там же мы репетировали сказку «Про Федота-стрельца, удалого молодца», где я играл Царя. Так что мой первый учитель по актерскому мастерству — Виктор Михайлович.

— Как же ты оказался в МАИ?
— Любил самолеты, да и там учились мои друзья. Я поступил в 1995 году, с работой в то время было тяжело, а родителям нужно было поддерживать не только меня, но и мою сестру. Мои старшие друзья, которые уже учились в МАИ, сказали, что там легко, ничего особо делать не надо. Оказалось, это была злая шутка (смеется). Но раз поступил, то хотелось окончить.

— На кого учился?
— На инженера-электронщика на факультете радиоэлектроники летательных аппаратов. Быстро понял, что нужно идти работать — пришлось уходить в академические отпуска. Часть времени учился, часть — работал. Активно работал уже после первого курса, причем в Клинцах до этого работал тоже, еще когда в школе учился. Например, летом работал на зернотоке, разгребал зерно в Ольховском совхозе, на фабрике имени Ленина работал мотальщиком. Первая моя работа в Москве была на Митинском рынке — продавал компьютерные диски. Бывало, что работал там по полтора месяца без выходных, зарабатывал хорошо, этих денег хватало потом на учебу. В какой-то момент стал считать свои профессии за время учебы, но уже не хватало пальцев на двух руках.

— Тебе удалось в таком формате учебы окончить МАИ?
— Во мне всегда боролись физики и лирики. Мне было скучно только учиться в МАИ и работать, хотелось разнообразить свою жизнь. Парадокс, но МАИ всегда считался творческим вузом, например, этот институт окончил сатирик Михаил Задорнов, который во время учебы был руководителем агиттеатра. Мне удалось с ним познакомиться и не раз пообщаться. Также МАИ окончили: писатель-сатирик Лион Измайлов, кинорежиссер Элем Климов, певица Майя Кристалинская, писатель Эдуард Успенский и другие. Меня тоже потянуло в театр МАИ, который назывался «Фауст». С трагедией Гете это никак не связано, это сокращенное название факультета установок. В этом театре мы пели, танцевали, устраивали каждый год представления для первокурсников, на которые приглашали известные группы. Например, группу «Ногу свело», с ребятами из которой я потом дружил. Они часто репетировали в ДК МАИ рядом с нами, кстати, как и Гарик Сукачев со своей «Бригадой С», Анатолий Крупнов (лидер группы «Черный обелиск» — прим. авт.). В театре «Фауст» я писал песни для номеров, помогал ставить танцы. Но мне всегда хотелось идти вперед, а мне не давали главных ролей, я оставался на задворках. Мое юношеское самолюбие попиралось режиссером, хотя у нас были прекрасные отношения.

— И ты снова ушел, как из баскетбола?
— Да, история была такая. При распределении ролей для очередного спектакля режиссер сказал, что я буду играть четвертого ангела, сидящего на сцене за кулисой с ватными ножками и махающего головой. Это меня добило окончательно (смеется). Конечно, я понимал, что рядом будут сидеть еще три ангела, тоже творческие люди с амбициями, а главных ролей на всех не хватит. Кто-то должен играть зайчика, белочку или третью елочку. А кто-то всю жизнь играет третью елочку и гордится этим. Между прочим, лучше хорошо сыграть третью елочку, чем плохо сыграть Гамлета. В общем, я проглотил свою роль четвертого ангела. На первой репетиции режиссер куда-то отлучилась, а у хореографа все не получалось начать танцевальные движения с главной героиней. Я спускаюсь со сцены, где мне было скучно сидеть, и начинаю показывать им движения. Хореограф соглашалась со мной, но в этот момент возвращается наш режиссер и кричит на меня: «Шмель, ты здесь что делаешь?»

— Шмель?
— Друзья с детства дали мне прозвище «Шмель». В МАИ я даже не откликался на имя Саша, а многие даже не знали, что меня зовут Сашей.

— А почему Шмель, если не секрет?
— (смеется) Я с детства носил очки. Однажды, еще в школьные годы, сидели в компании друзей, кто-то вспомнил, что я умею смешно показывать в очках пьяного шмеля. Всем стало весело, отсюда и родилось прозвище. А в институт оно перешло, потому что я поступал туда с друзьями из Клинцов. Клинчан в МАИ тогда было много.

— Вернемся к появлению режиссера «Фауста».
— Она говорит: «Я тебя куда посадила? Вот там твое место! Ты вообще самый плохой актер у нас в театре». Спустя время, мы обсуждали с ней этот инцидент. Выяснилось, что у нее такой стиль общения с актерами, она могла долго кого-то держать в запасе, хотя знала, что я могу хорошо петь, например. Она, видимо, хотела меня сначала психологически сломать, а потом сделать новенького качественного актера. Но мне нужно было все и сразу… А мы должны были с театром уезжать на три летних месяца под Алушту, в лагерь МАИ, как культмассовые работники. Но мои амбиции снова взыграли, я протянул руку трем другим ангелам и сказал им: «Ребята, мы все равно с вами будем видеться, но в театре «Фауст» меня больше не будет. Я хочу двигаться дальше». И так получилось, что «самый плохой» актер театра «Фауст» в МАИ через год поступил на бюджетное отделение в лучший киновуз России и даже мира, как тогда говорили. Это был ВГИК. Мою пружину настолько сжали, что разжалась она очень сильно.

— Вот это поворот. Как тебе удалось это, там же сумасшедший конкурс?
— Учась в МАИ, я решил попробовать поступить во ВГИК. Изначально поставил перед собой задачу пройти хотя бы один тур из трех. Доказать себе, что я не худший актер, что я лучше тех, кто проходит первый тур. А в ведущую пятерку театральных вузов Москвы очень сложная система отбора. После первых трех туров идут творческие туры, а после них еще и экзамены. И только после экзаменов остается 25 человек, причем 12 мест — бесплатных, 13 — платных. И стоили они таких денег, что и в Москве в то время мало кто столько зарабатывал, чтобы оплачивать обучение ребенка, не говоря уже про Клинцы.

— Сколько?
— Если правильно помню, то 3500 долларов за курс. Это был 2000 год. После удачного первого тура решил двигаться дальше до конца. При подготовке к следующим турам мне помогали знакомые, я уже вращался в творческих кругах, занимался модельным бизнесом, снимался в молодежных журналах. На отборе меня просили петь, танцевать, Геннадий Хазанов мучил очень сильно. Забавная история во ВГИКе вышла после второго тура.
Выходит старшекурсник, который объявляет фамилии прошедших на третий тур. Всех прочитал, а моей фамилии нет и одного из ребят, с которым я там сразу сдружился, тоже. Мы с ним переглянулись, решив, что будем пробовать поступать в другие театральные вузы, уже появился азарт. И тут этот старшекурсник говорит: «Стоп, я забыл!» Переворачивает лист, называет наши с другом фамилии и объявляет, что нам не нужно даже приходить на третий тур, а надо сразу готовиться к конкурсу. В итоге я и еще одна девочка, которая впоследствии стала преподавателем актерского мастерства во ВГИКе, набрали больше всех баллов. Для меня это был ступор, ведь на одно бюджетное место конкурс тогда был, как я позже посчитал, 220 абитуриентов. К тому моменту я уже окончил четыре курса МАИ, мне оставались полтора курса и диплом.

— Вот это дилемма! Что же ты сделал?
— Честно говоря, не ждал, что поступлю во ВГИК. Долго думал, но решил забрать документы из МАИ, похоронив четыре курса, которые с трудом окончил за пять лет, с перерывами на работу. Решил, что в МАИ я буду одним из многих, а во ВГИКе одним из нескольких. Лучше развивать в себе то, что нравится, а не учиться ради диплома. Я любил самолеты, если бы меня взяли на пилота, я бы никогда не бросил МАИ. До сих пор люблю небо. Но в той ситуации я выбрал театральный вуз, а вот дальше была не самая веселая история. Жизнь не дает скучать, преподнося нам порой неприятные сюрпризы. Но этим она делает нас сильнее.

— Значит, пришла пора внести грустные нотки в твой в целом оптимистичный автобиографический рассказ.
— Я поступал на курс Анатолия Ромашина — прекрасного советского актера, один фильм «Агония» с ним чего стоит. Кстати, когда я параллельно поступал в Щукинское училище, на первом или втором туре меня принимал нынешний ректор Евгений Князев. А тогда ректором был Владимир Этуш, которому мы, шумные абитуриенты, мешали. Он мог выйти из своего кабинета на первом этаже и немного приструнить нас. Конечно, такие великие личности увлекали меня. Когда поступал в школу-студию МХАТ, вдруг вижу — идет Олег Табаков с обычными пакетиками в руках. Может, еду покупал в магазине. Увидев нас, Олег Павлович, сказал: «О, это мои будущие студенты! Привет-привет!» Все просто замерли. Но когда я уже учился во ВГИКе, и тут на перемене мимо тебя проходит завкафедрой актерского мастерства Алексей Баталов, то в этот момент даже самые озорные ребята, которые чуть ли не в баскетбол играли в коридоре на перемене, замирали. Это просто шла легенда, памятник во плоти, один из моих любимых актеров. Я попал в другой мир… Но еще до начала учебы случилась трагедия. После поступления я уехал в Клинцы на каникулы. Дома из новостей по телевизору узнаю, что трагически погиб Анатолий Ромашин. У себя на даче он пилил большую сосну, которая упала на него (погиб 8 августа 2000 года, а спустя полгода сгорела и эта дача актера — прим. авт.). Как потом нам рассказали педагоги, он расчищал место у себя для небольшой сцены, чтобы мы, его студенты, могли приезжать к нему и репетировать не в душной аудитории, а на природе, на даче. К этому моменту документы из МАИ я уже забрал. Когда ты учишься в театральном вузе, у тебя всегда есть мастер, очень известный актер театра и кино, который вкладывает в тебя свою душу. Выходя из вуза, ты считаешься учеником своего мастера. Режиссеры даже спрашивают не про то, в каком вузе ты учился, а у кого именно. Они знают, какие курсы сильнейшие, какие слабее. Мастер приходит в группу 1-2 раза в неделю, помимо него у нас было еще три преподавателя актерского мастерства. Но еще важно, что мастер себе набирает курс. Когда мы внезапно перед началом учебы остались без мастера, я вообще подумал, что нас распустят. Но нам сказали, что начнем учиться, а там что-нибудь придумают.

— Кто же стал новым мастером?
— Я приехал в Москву, мне выделили общежитие, даже лучше, чем в МАИ. Месяц нам искали мастера. Однажды приходят педагоги и говорят, что сегодня наш ждет сюрприз. Открывается дверь, и к нам заходит рыжий, слегка смутившийся, с чуть покрасневшим лицом… доктор Ватсон — Виталий Соломин! Мы ахнули. Стали с ним знакомиться. А как рассказывать дальше, я даже не знаю.

— У нас «Разговор без микрофона», придется тебе рассказывать все, как было!
— Мастер, подбирая себе курс, смотрит не только на твои творческие способности, но и на твою ментальность. Смотрит, сможет ли он дать тебе то, что он хочет дать своим студентам. Новый мастер никого не видел на отборе. Виталий Мефодьевич начал нас изучать. Так получилось, что мы не сошлись с ним ни характерами, ни видением творчества. Хотя первый курс был больше общеобразовательным, это заготовка под актера, азы. Студентов обтесывают, они постепенно начинают превращаться в актеров. Но кто-то начинает, а кто-то нет. Кого мастер видит лучше, с тем больше работает. И здесь могут поменять местами бюджетников и небюджетников. Если тебя переводят на платное обучение, а денег у тебя нет, то приходится уходить. Мы с Соломиным оказались с разных галактик. Не только я, но и некоторые другие ребята. Одного он отчислил с первого семестра, хотя он еще до ВГИКа снимался на Первом канале, уже был ведущим популярной молодежной программы. И снимается до сих пор, дружит с Милой Йовович и другими звездами.

— Не вижу ничего криминального в этом, тем более в театральном вузе.
— Да, но это обидно. Соломин привел с собой к нам на курс своего друга, с которым они снимались в «Зимней вишне» — Александра Ленькова. Я — Александр Сергеевич и он — Александр Сергеевич. Так получилось, что с ним мы очень сдружились. И дружили до конца его жизни (он умер в 2014 году). Мы часто с ним ездили репетировать в театр Моссовета, где он служил. Знакомил нас с известными актерами, я себя больше считал учеником Ленькова, чем Соломина. После окончания очередного курса Соломин решил перевести меня на платное отделение. Я сказал, что у меня нет таких денег. Учась во ВГИКе, в выходные я в компании еще с двумя Александрами брал две гитары и скрипку и шел играть в электрички, чтобы заработать целую шляпу мелочи. В палатках мы меняли их на купюры. Этих денег хватало на предстоящую учебную неделю. Это 200 рублей, бывало, что удавалось заработать и по 400 рублей на каждого… Педагоги защищали меня, но Соломин не стал менять своего решения. В итоге я в очередной раз вынужден был хлопнуть дверью и уйти.

— Но тут у тебя и не было иного выхода.
— Не было. В тот день Александр Леньков ждал меня на выходе из комнаты Соломина. Я подхожу к окну в коридоре на втором этаже ВГИКа, и мне показалось, что он хлюпает носом. Он разворачивается, и я вижу в его глазах слезы. Я был в шоке. Он сказал, что не может никак повлиять на решение мастера. Если бы я был на курсе Ленькова, то окончил бы его с легкостью. Он был мне как отец в творчестве, мы даже всегда обнимались при встрече и прощании. Я даже не смог на его похороны прийти. Решил, что пусть он в памяти останется таким, каким я его помню. Когда он уже болел, а я ему звонил, он никому не хотел рассказывать, у него уже последняя стадия серьезного заболевания была. Оказывается, что в это время он лежал в больнице, а меня он обманул, сказал, что обои клеит и все такое, веселый такой был. А потом его не стало… Несмотря на то, что у меня были хорошие отношения с администрацией общежития, мне сказали, что завтра по закону должны выписать меня. А мне было некуда ехать. Так я оказался на улице без жилья, без работы, без учебы, потеряв разом все.

Жора КОСТАКЕВИЧ
Фото из архива Александра Шестопалова
Продолжение в следующем номере…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *