,

Измаил Сафаргалеев: «Происходящее в Клинцах и стране – это власть денег над мышлением и месть троечников»

Продолжаем знакомить читателей с активными клинчанами, настоящими защитниками своего города, которые этим летом пытаются всеми силами противостоять «благоубийствам» общественных пространств в Клинцах, затеянных местной мэрией. Сегодня у нас самый, на первый взгляд, загадочный активист — Измаил Сафаргалеев. Признаюсь, увидев его первые комментарии в Интернете после известных событий со зданием техникума, подумал, что это человек не из Клинцов. И дело не только в его имени и фамилии. В те дни много комментариев приходило из разных городов, причем не только нашей страны. Но каждый новый развернутый и содержательный комментарий Измаила вызывал все больший интерес к его персоне. Вскоре стало понятно, что он живет в Клинцах и должен стать героем «Разговора без микрофона».
Шел к Измаилу, чтобы в основном поговорить о нынешних проблемах Клинцов. А получилось, что мы затронули интереснейшие события, которые происходили в нашем городе пару-тройку десятилетий назад. Двухчасовой разговор получился многогранным, собеседник попался с хорошим чувством юмора, что вы особенно оцените во второй части интервью. А в первой части мы поговорили о жизненном и карьерном пути Измаила, а также о мести троечников и власти денег над мышлением как о главных проблемах современной России. Клинцы в данном случае — один из показательных примеров.

— Измаил, предлагаю начать с национального вопроса. У Вас необычные для Клинцов имя и фамилия. Когда и при каких обстоятельствах Вы оказались в нашем городе?
— В конце 70-х годов моего отца, военнослужащего, направили служить в Клинцы. Я в то время был восьмилетним пацаном. Так и остался тут жить. Отец по национальности татарин, от него достались имя и фамилия. Но вырос я среди русских людей, татарского языка и обычаев не знаю. По сути, я русский (смеется).

— Где жили до переезда в Клинцы?
— Отца гоняли по всей стране. Я родился в Ярославле, потом жили в Мурманске и Ленинграде. Именно из Ленинграда мы приехали в Клинцы. Дальше по службе отца уже никуда не отправляли, он получил здесь жилье.

— Родители до сих пор в Клинцах?
— Да. Отец, Зинур Ибрагимович, на тот момент был офицером войск связи. Я сказал, что его напрвили служить, но фактически он ходил на работу не в воинскую часть, а на радиозавод. Он контролировал выпуск военной техники. Мама, Татьяна Владимировна, тоже работала на радиозаводе, только среди гражданского персонала. Они отработали на радиозаводе вплоть до выхода на пенсию.

— В Ваших комментариях в соцсетях я не раз читал, что Вы человек приезжий, но по факту получается, что Вы прожили в Клинцах практически всю сознательную жизнь. Помните из детства, как сначала родители оценивали Клинцы?
— Первое, что удивило — это язык местных людей. Ярославль — исконно русский город, в Мурманске тоже все говорят на русском языке, Ленинград — само собой. После интеллигентного Ленинграда мы приехали в провинцию на стыке трех республик, где все говорят на смешанном языке. Поступив в институт в Минске, тесно познакомился с белорусами и белорусским языком. Там постоянно слушал радио на белорусском языке. Тогда я понял, что в Клинцах говорят не на белорусском языке, как думал сначала. После переезда в Клинцы сразу услышал от ребят во дворе незнакомые для себя слова «обдурить», «гулять», «бурить» и другие. Я переспрашивал у них: «А что ты сказал?»
Родители же удивлялись архитектуре частного сектора, например, высоким глухим заборам. Они называли Клинцы городом заборов. Мне рассказывали, что эта особенность как-то связана с традициями старообрядчества.

— Как Вас приняли в школе, ведь Вы попали в клинцовскую школу не с первого класса?
— Да, со второго класса. Мой приход восприняли спокойно, класс у нас был интернациональный. Был мальчик, приехавший из Казахстана, были ребята еврейской национальности.

— Я даже не с национальной точки зрения спрашивал, евреев и людей других национальностей в Клинцах всегда было немало. Я к тому, что Вам пришлось вливаться в новый коллектив, который уже сформировался.
— Не помню ничего плохого в этом плане. Если бы я приехал в переходном возрасте, возможно, это ощущалось бы, но не в восемь лет. Я пришел в третью школу, которую и окончил.

— В каком году окончили школу и куда пошли учиться дальше?
— Школу окончил в 1987 году. Поехал поступать в Минский радиотехнический институт. Сразу поступил, физика была любимым предметом в школе, при поступлении именно экзамен по физике был основным.

— Получается, что поступали в Минск при СССР, а заканчивали вуз уже в другой стране — независимой Белоруссии. Как Вы переживали события 1991 года, находясь в Минске?
— Все было тихо и мирно. Но вот что еще нужно отметить. После первого курса института, в 1988 году, меня призвали в армию. Но вскоре президент СССР Михаил Горбачев издает указ, по которому всех военнослужащих, призванных на службу из институтов, нужно было досрочно демобилизовать и вернуть на учебу. А меня ведь призвали в морфлот на три года. Получилось интересно — мне так и не довелось стать старослужащим, потому что спустя год службы меня вернули на «гражданку».

— Дослуживать после института уже не надо было?
— Нет, в военном билете написано, что я отслужил. Получилось 14 месяцев. Меня демобилизовали как раз к началу занятий на втором курсе.

— Чем запомнилась служба?
— Первый раз увидел море — Черное. Я служил в Грузии, в морском порту Поти. В те годы уже начинались национальные волнения, Союз разваливался. Горцы были очень горячими ребятами, поэтому тяжелым испытанием могла стать поездка из Поти до Адлера после демобилизации. Мне выдали документы, деньги и прочитали целую инструкцию. Сказали, чтобы не вступал ни в какие контакты, а то могу и не доехать до Адлера. Мы и в Поти видели националистов, которые разъезжали на машинах с флагами и кричали: «Оккупанты, убирайтесь!» Но я доехал до Адлера без эксцессов.

— И оказались снова в Минске в институте.
— Да, я его окончил, но не без приключений. В один момент меня отчислили, пришлось вернуться в Клинцы. Устроился на радиозавод, а вскоре подал документы в свой вуз и восстановился на заочное отделение.

— Распределения уже не было.
— Более того, в независимой Белоруссии на заочном отделении я уже учился платно как иностранный гражданин.

— После получения диплома не возникло желания остаться в Минске?
— Мне не понравился большой город. В больших городах все здорово и интересно, пока ты не живешь в них, а просто приезжаешь из провинции погулять. Я не захотел тратить на перемещение львиную долю своей жизни. Одно из ярчайших моих впечатлений — это поездки на производственную практику. Мне приходилось вставать в 5:30, чтобы успеть к 8:00 на проходную. Я ехал через весь город с двумя пересадками на метро, троллейбусе и автобусе. Я подумал, что два часа — на работу, а потом еще два часа — с работы домой — это слишком много. И так каждый день. Максимум, что можно в это время — почитать книжку. Большой город очень сильно отдаляет человека от природы, от естественной жизни.

— Где работали после окончания вуза?
— Я продолжил работу на клинцовском радиозаводе, пока он не перестал выпускать военную продукцию. Это были примерно 1997-1998 годы. Заказ министерства обороны прекратился, и радиозавод стал потихоньку умирать.

— Чем занимались на радиозаводе?
— Я работал на рядовых должностях, был техником по приему аппаратуры, контролировал качество. Когда заказ на военную продукцию прекратился, то и я стал не нужен. Уйдя с радиозавода, стал расклеивать объявления на столбах, указывая, что ремонтирую все подряд — комбайны, фены, телевизоры, пылесосы. Образование профильное, я инженер-конструктор электронных средств, небольшие навыки есть, но как таковой профессии ремонтника у меня не было. Попросту руками осваивал это дело. Позовут меня, говорят, что пылесос не жужжит, не крутится, начинаю разбирать. Постепенно понял, что у меня получается. Но я был еще не женат, жил с родителями, которые, имея советское воспитание, настояли, что мне нужно устроиться официально, чтобы шел стаж. А куда устраиваться, если на дворе конец 90-х, все предприятия стоят, а зарплату, если и платят, то картошкой или велосипедами — бартером. Чтобы успокоить родителей, я пошел на биржу труда и устроился на автокрановый завод — там требовался ремонтник промышленной электроники. Я устроился на КАЗ инженером-электронщиком, занимался ремонтом станком с ЧПУ. Это такие большие агрегаты, размером с беседку, в которой мы сейчас сидим, напичканные датчиками, двигателями и электроникой.

— А автокрановый в тот момент был на плаву?
— Нет, он стоял! Мы приходили на работу просто отмечаться. Старожилы завода показали мне, что и как тут раньше работало, а что уже разобрано на запчасти к другим станкам. Что-то было уже разворовано, техника ведь была насыщена цветными металлами. Люди зарплату не получали, поэтому тащили все, что можно, чтобы получить хоть какую-то компенсацию.

— Правда жизни… Долго Вы туда ходили отмечаться?
— Пока завод не выкупили москвичи. Они решили его восстанавливать. Завод стал частью концерна «Все краны», если память не изменяет. У них было несколько крановых заводов по России. Сложилась интереснейшая в моей жизни ситуация. К тому моменту оставались 3-4 человека, занимавшиеся конкретно станками с ЧПУ, и только у меня было высшее образование. А у остальных его не было. Зато у них был огромный опыт, а у меня никакого. Получилось, как у нас это часто бывает в стране: раз ты ничего не умеешь делать, но у тебя есть корочка о высшем образовании, то ты будешь начальником. Я поруководил, но понял, что так работать не умею, что мне все это не нравится.

— Какую должность получили?
— Начальник лаборатории по ремонту станков с ЧПУ, по сути, бригадир. В моем подчинении были слесари, электрики и 5-6 инженеров-электронщиков, штат которых постепенно увеличили. Самой большой проблемой оказалось то, что в масштабе страны нет системы. Мне нужно было обеспечить своих подчиненных запчастями, инструментами и спецодеждой, а где все это достать — непонятно. А от начальства слышишь: «Надо», «Ищи». На заводе был отдел снабжения, на который я выходил. Они заказывали то, что я просил, по всей России. Приходит заказ, а качество не то. Или пришло вообще не то, что нам нужно. Станки уже не выпускались к тому времени, поэтому достать к ним запчасти было крайне сложно. Все это усугублялось тем, что новое начальство не имело инженерного образования. Это были люди, работающие по команде из Москвы. Эти команды они просто озвучивали нам. Доходило до смешного. Процесс сборки автокрана растянут во времени. Например, в январе нужно выточить гайки и болты для автокрана, который будет собираться в марте. Нам это приходилось объяснять начальству, которое полагало, что раз кран нужен сейчас, то возьмите для него гайки и соберите. А где их взять? Их сначала надо выточить!

— Не смогли работать с таким непрофессиональным начальством?
— Была еще одна причина. К этому времени я уже женился и обзавелся детьми, нужно было решать жилищный вопрос. Так как мы люди приезжие, от бабушки и дедушки жилья по наследству нам не досталось. Нам с женой пришлось строить дом самостоятельно. А на заводе мне приходилось частенько задерживаться после работы или приходить с утра пораньше, поэтому рабочий день, как правило, был длиннее восьми часов. Если сломался станок, то к завтрашнему дню его надо починить, начальству все равно, что дома тебя ждут дети. По тогдашнему Трудовому кодексу внеурочные работы должны были оплачиваться в двойном размере. Чтобы получить эту двойную оплату, приходилось воевать с начальством. Система не была отлажена. Начиналась беготня: начальство, планово-экономический отдел, бригада. Притом, что технический директор командовал «оплатить», финансовый директор искал возможность сэкономить на нашей зарплате.

— Это обычная ситуация для большинства российских предприятий.
— Сейчас я это уже понимаю, а тогда я был недавним выпускником вуза, молодым специалистом, для которого все это было в диковинку. Я нервничал от всего этого бардака. Меня пять лет учили одному, а тут мне говорят, что всей этой системы нет, давай работать на ровном месте. Я пришел к директору и поставил вопрос ребром: или вы меня обеспечите жильем, хотя бы съемным, и тогда я буду воевать за ваши станки, или я ухожу. Директор довел эту информацию до вышестоящего начальства в Москве, а там сказали так: «Вы не тот специалист, ради которого мы будем снимать жилье». В 2000 году я ушел с автокранового завода.

— Как складывалась Ваша дальнейшая карьера?
— Я попытался работать в сфере бытового обслуживания. Из-за просьбы родителей о том, чтобы у меня была запись в трудовой книжке, устроился в «Гарант» — мастерскую по ремонту телевизоров. Там проработал пару лет, а потом перешел в телемастерскую «Квант» на проспекте Ленина. В этих мастерских подход у начальства был один: «Я хозяин — ты дурак». Оно не заботилось об обеспечении работников инструментами, запчастями. «Квант» хотя бы давал рекламу своей мастерской. Но в обеих фирмах я должен был искать все, включая клиентов. А то, что зарабатывал, делилось пополам за аренду помещений. И я решил, что зачем отдавать половину заработка за аренду, если можно работать у себя дома. Ушел на вольные хлеба, оформил предпринимательство. Поначалу ремонтировал телевизоры и видеомагнитофоны. Но к тому времени, а это был 2005 год, начался спрос на ремонт стиральных машин. На рубеже тысячелетий в Россию поехала техника БУ из Германии и других стран Европы. Постепенно она выходила из строя, требуя ремонта. Ко мне стали обращаться люди с просьбой отремонтировать стиральную машину. Говорили: «Ну, ты же понимаешь в этом». Так и втянулся. Вскоре я сделал вывод для себя, что техника с каждым годом становится все сложнее, а моего мозгового компьютера не хватает, чтобы вникать во все нюансы разной аппаратуры. Встал вопрос о профилировании. Хватаешься за все — не получается ничего.

— Что выбрали?
— Выбрал стиральные машины. Примерно в это же время помимо магазинов БУ стали открываться магазины новой бытовой техники. Техники стало много, а ремонтировать ее в городе было особо некому. Меня удивлял подход производителей, которые массово продают свой продукт, но никак не заинтересованы в создании сервисных центров. Все сервисное обслуживание, которое есть, создано не по инициативе производителей, а по инициативе снизу. Ребята, как я, хотят сделать все красиво, но за громким названием «сервисный центр», как правило, скрывается просто мастерская по ремонту, в которой сидят 3-4 головастых парня, умеющих паять детали. По факту производители бытовой техники дают минимум информации сервисным центрам о ремонте. Если вышла из строя копеечная деталь, то они советуют выбрасывать весь модуль целиком, а не менять эту деталь. Это блочный ремонт. Я не понимаю, с чем это связано, меня это удивляет.

— Им так выгодно.
— Да, получается, что им выгоднее, чтобы человек выбросил сломавшуюся технику и купил новую, а не шел ее ремонтировать. Это сбыт и оборот средств. Ремонт старой техники сдерживает продажу новой. У меня тоже в свое время были мысли создать сервисный центр, но я посчитал, что выгоднее просто ездить по заявкам людей.

— Сменим тему. Довольно неожиданно было увидеть Ваши первые комментарии в соцсетях, когда в городе начали бурно обсуждать капремонт здания бывшего техникума. Конечно, среди защитников здания техникума были люди разных возрастов, но из представителей старшего поколения Вы были едва ли не самым активным наряду с Геннадием Зубаревым. Для Вас это был первый опыт подобного рода обсуждения в местных группах в соцсетях?
— Не думаю, что раньше было что-то подобное. Сложно припомнить, скорее всего, впервые.

— Почему Вы приняли сторону защитников здания техникума?
— Это моя идея фикс — я буду ввязываться в любую полемику против той действительности, когда во главу угла ставятся деньги. Той действительности, где видно, что сделано что-то не из соображений здравого смысла и человеческих чувств. Все, что сейчас происходит в нашей стране и в городе Клинцы, для себя я называю власть денег или месть троечников.

— Месть троечников — это сильно! Вы прямо сейчас лишили меня извечной головной боли с придумыванием заголовка интервью.
— Жизнь достаточно сложна, в ней есть множество аспектов. Любой сюжет, любое дело должны рассматриваться с разных сторон. А в данном случае с техникумом мы имеем дело с простейшим тупым подходом, когда сносится старое и ставится новое. Нужно ведь понимать историческую и культурную ценность этого здания. Поэтому я с радостью воспринял появление паблика «Диалог с городом» в соцсети «ВКонтакте» (его создатели — Алина Коленченко и Ольга Молявко — прим. авт.). Это значит, что в Клинцах нашлись люди, которые руководствуются в своих действиях не только деньгами. Больше всего меня возмущает, что власть не разговаривает с людьми. По закону получается, что они не обязаны это делать, если проект не стоит больше миллиарда рублей. Поступают по принципу: мы захотели сделать что-то с парком, мы сделаем, а то, что вы рядом живете, и то, каким вы его хотите видеть, нас не интересует. Скажите спасибо, что мы вам сделали такой подарок. Поэтому я буду ввязывать во все эти драки. Тем более что сейчас настала такая жизнь, что уже нужно ввязываться. Людей довели до состояния крепостных крестьян. Нам говорят: ходите, в чем получается, ешьте, что придется, но делайте, что барин сказал. Это отношение впервые я почувствовал в 2000 году, когда на автокрановый завод пришли московские хозяева. Они относились к нам точно так.

— Но там речь шла о частном предприятии, а в нашем случае речь идет о нанятых менеджерах: главах городов, губернаторах и далее по списку.
— Но мы же с вами понимаем, какие они «нанятые». В идеале это должно восприниматься народом именно так, но по факту мало кто у нас это понимает.

— Как Вы отреагировали, когда в брянской и клинцовской, с позволения сказать, прессе началась откровенная травля защитников здания техникума?
— Первая реакция — это возмущение. Но, имея определенный жизненный опыт, я не удивился. Я читал статью в вашей газете с комментарием Елены Буйневич, которая обращается к Подобедову: «Это ж до какой степени надо так низко пасть, чтобы перестать допускать мысль о том, что человек может делать что-то не за деньги, не продаваясь, а по велению души?» (речь об Алине Коленченко — прим. авт.). А еще где-то прочитал, что из-за Алины клинцовские дети остались без чудесного «Кванториума». Эта травля и есть власть денег над мышлением и месть троечников. Расшифровать это понятие?

— Мне оно понятно, но давайте расшифруем.
— Сразу оговорюсь, что все люди разные, и я не хочу никого конкретно обидеть. Я знаю троечников, среди которых есть прекрасные, душевные и вполне неглупые люди. Но у меня складывается впечатление, что основные руководящие должности сейчас, как правило, занимают троечники. Возвращаюсь в свою школу в конец 80-х, время пионеров и комсомольцев. Те, кто учился тогда на «4» и «5», были обласканы учителями, школьными руководителями, родителями. Им все говорили, что они умнички, хорошо учатся. То есть они получали определенные «плюшки». Этих «плюшек» не получали троечники. Им запрещали плохо себя вести, их пугали непрестижными профессиями. После восьмого класса, устав от всего этого давления, они шли в ПТУ и техникумы. Получив среднее специальное образование, они устраивались на завод. Максимум, чего они могли добиться, — должности начальника цеха. Человек также мог получить заочное образование после техникума. По сути, их еще со школы психологически готовили к тому, что они будут людьми низшего рабочего разряда с соответствующими условиями труда. Когда в 90-е годы руководство страны объявило, что можно все, что не запрещено, эти ребята распрямились. А энергии у них было много. И это были пробивные, активные ребята. Многие из моих знакомых, окончивших школу на «тройки», сейчас находятся на руководящих должностях.

— А отличники?
— Те, кто живее, — уехали за границу. Менее активные работают учителями, врачами, инженерами. Троечники находятся на руководящих должностях везде, и далеко ходить за примером не надо. Возьмите даже руководителей нашего города — нынешних и из недавнего прошлого, не будем называть фамилии. Многие из них — выпускники местного текстильного техникума, а это говорит о том, что вряд ли они в школе были прилежными учениками. Но, повторю, что не все троечники — плохие ребята. Беда в том, что в руководители выбились не самые лучшие из троечников.

— С чем связан такой факт, с которым действительно сложно спорить?
— Власть денег над мышлением. Они однозначно отвечают для себя на вопрос: а на что ты согласен ради денег?

— … и встраиваются в систему, которой нужны именно такие люди.
— Они встраиваются ради чего? Я в свое время ушел из нескольких систем, потому что меня многое не устраивало. А они не уходят.

— Их устраивает все ради денег?
— Да, видимо все. Условный полицейский ради денег и служебного места может избить женщину дубинкой. Кто-то другой способен ради денег разрушить дорогое горожанам место. Причем всем нам надо понимать — совершенно не важно, признано ли это место объектом культурного значения или нет. Важно другое, то, о чем нужно постоянно кричать и чего требовать — это диалог. Диалог как признак человеческой культуры. Мы живем здесь вместе с вами, руководителями города. Если вы не понимаете, что не все можно ради денег, мы вам будем об этом рассказывать.

— Это Вы уже подводите нас к ответу Федора Сушка на индивидуальные обращения клинчан по поводу исторической ограды парка имени Воровского?
— Не только, это касается любого проекта. Почему они не спросили у клинчан их мнение? А вдруг решение, предложенное одним из горожан, будет в два раза дешевле? Это же экономия для бюджета.

— Вот если бы дороже…
— Об этом и разговор. Ради денег они согласны забыть человеческое общение, правила приличия. «Я работаю, получаю зарплату. А если вокруг меня еще и «распилы» прекрасные ходят, так я на все согласен». Кстати, вот пример мести троечников — автобусная остановка возле моего дома по улице Рябка, которую мы уже третий год просим перенести или реконструировать. Я вынужден выезжать из дома на машине через остановку, что является нарушением правил дорожного движения. Но иначе мне из дома не выехать. Вот еще почему я готов ввязываться в драку и выступать на стороне критиков Клинцовской городской администрации. У меня есть личные претензии к Сушку, Шкуратову, Сычеву. Они не в состоянии даже решить элементарный вопрос с этой остановкой. Последний раз они мне сказали: «Не парься, выезжай так».

— Кто конкретно это сказал?
— Сычев — руководитель МУП «Торговые ряды». Три года назад, когда главой администрации был еще Сергей Евтеев, мы написали обращение в администрацию. Месяц они думали, но прислали официальный ответ в конверте. Там было написано, что они не могут перенести автобусную остановку, потому что она сделана по закону. Но так вопрос же не в том, по закону она сделана или нет, а в том, что она мне мешает. Но нам посоветовали не бросать это дело, продолжать писать — вода камень точит. Год назад, перед самыми выборами, моя супруга пошла к Олегу Шкуратову. С ее слов, глава города выказал живейшую заинтересованность в проблеме остановки возле нашего дома. «Конечно, конечно, да-да-да, завтра же утром пришлем к вам комиссию». Супруга была довольна, что ее так хорошо приняли.

— Но комиссия не приехала?
— Приехала, но не комиссия. И не на следующий день, а прямо в этот! Жена в этот момент уехала на работу во вторую смену, мы же их ждали завтра. Но в этот же вечер, часов в 5-6, раздался стук в калитку. Я открываю — стоит Сычев: «Ну, что тут? Какие вопросы?» Я ему объяснил, все показал. Он мне говорит: «Да выезжай прямо так!» Я парирую: «А как же остановка, люди?» Сычев — мне: «Побибикаешь, попросишь отойти и проедешь». Уточняю у него: «А если через год здесь поставят какую-нибудь металлическую конструкцию, остановочный комплекс?» Он отвечает: «Да не бойся ты, никто здесь ничего ставить не будет». Вот такой уровень отношения и уровень решения вопроса.
Жора КОСТАКЕВИЧ
Фото из архива Измаила
Сафаргалеева
Продолжение в следующем номере