,

Ольга Молявко: «Если не отвезете нас за песком, я буду плакать. Хотите, на колени перед Вами встану?»

Гостья сегодняшнего «Разговора без микрофона» без преувеличения одна из самых узнаваемых и уважаемых клинчанок. Появление Ольги Молявко в нашей рубрике было лишь вопросом времени. Еще полгода назад мы договорились, что пообщаемся после закрытия второго сезона фестиваля «Том Сойер Фест». Кто бы мог подумать, что за эти месяцы произойдет несколько других знаковых событий в городе, одним из главных участников которых станет Ольга. Но об этих событиях мы поговорим во второй части интервью. Часто ловлю себя на том, что называю то или иное интервью откровенным, превращая это уже в некий штамп. Чтобы не повторяться, назову интервью с Ольгой едва ли не самым искренним за всю историю рубрики.

— Оля, давай начнем с самого простого — выяснения твоей настоящей фамилии. В соцсетях ты зарегистрирована под псевдонимом Ёгидэ, некоторые СМИ даже полагают, что это твоя настоящая фамилия. Откуда взялся этот псевдоним?
— Я регистрировалась в соцсети «ВКонтакте» в 12-13 лет. В этом возрасте увлекалась альтернативным роком, в одной из песен группы «Оригами» услышала это слово. А в то время я очень комплексовала по поводу своей фамилии, поэтому решила взять себе в соцсети псевдоним Ёгиде, к тому же псевдонимы и прозвища тогда были в моде у подростков. Но самое интересное, что несколько лет назад я хотела поменять фамилию на настоящую, но «ВКонтакте» не поверил мне, запросил паспорт и другие документы. Я решила оставить все, как есть, тем более что многие знают меня по этому псевдониму.

— Также авторы заметок о тебе часто путают вторую букву в твоей настоящей фамилии. Тебя это задевает? Давай проясним, как правильно ее писать.
— Не то, чтобы задевает, просто не понимаю, почему авторы так невнимательно относятся к таким деталям. Моя фамилия пишется через «О» — Молявко!

— За последний год ты стала публичным человеком. Беспокоит ли тебя это или, может, наоборот, тебе это нравится?
— Не задумывалась об этом. Пока, к счастью, лично обо мне ничего плохого не писали. Мне приятно, что за моей деятельностью следят, замечают мои дела.

— Где и в каком окружении прошло твое детство?
— Обычно детство мы запоминаем по тому, как проводим лето. Школа, детский сад — это все плохо помню. Родилась в Клинцах, но детство прошло в деревнях Поповка и Староновицкая Гордеевского района. Там я проводила все летние месяцы, гостила у бабушки. Класса до третьего у меня не было подруги. Дети обычно собираются вместе, а я все время была одна, меня не очень принимали. Помню, что мама даже водила меня к психологу. Когда мы переехали жить на улицу Патриса Лумумбы, то там у меня появилась подружка Оля, с которой мы были неразлучны до недавнего времени. Сейчас просто перестали общаться.

— Расскажи о своих родителях.
— Воспитывала меня мама — Дана Михайловна, она работает уборщицей в районном суде. Можно сказать, что мама пожертвовала своей карьерой ради моего воспитания. Она работала товароведом на базе, в 90-е ездила в командировки, закупала товары и доставляла их на базу. Когда родилась я, то у нее не оказалось помощника (бабушек и дедушек), кто мог бы, например, водить меня в детский сад. Ей пришлось уволиться и искать работу с гибким графиком и без командировок. Знакомая предложила ей эту работу в районном суде, там удобный график. Уже лет двадцать она там отработала, также работала в мировом суде. В общем, все работы хороши.

— А папа?
— Мои родители не были зарегистрированы. Некоторое время после моего рождения папа еще жил с мамой, тогда мы жили в общежитии на Зубовке. Но обстоятельства сложились таким образом, что он был вынужден вернуться в свою прошлую семью. У него два непростых ребенка, которым требуется постоянный уход. Все равно в течение всей моей жизни он приходит, помогает, чем может. Мы общаемся, я не держу на него зла. Понимаю, что так сложилась у него жизнь. Папа работал мастером по ремонту холодильников, сейчас он на пенсии.

— Папа родом из Клинцов?
— Папа, Анатолий Алексеевич, из деревни Унеча, а мама — из деревни Хармынка Гордеевского района, это на границе с Белоруссией. Папе в следующем году исполнится 70 лет.

— Ты поздний ребенок.
— Да, папе было уже за 40, а маме — 33, когда я родилась.

— Чем запомнилась учеба в школе?
— Я училась в третьей школе, после восьмого класса нас стали распределять по направлениям. В гуманитарный класс пошли не самые дружелюбные девочки, а я человек неконфликтный. Я бы с ними не поладила, поэтому выбрала физмат. В школе мне было скучно, меня не смогли заинтересовать. Сейчас мне жаль этого потерянного времени.

— Кого ни спрошу из твоего поколения про школу, ответ один и тот же. Школа вызывает не самые приятные воспоминания.
— Я не была отличницей. Хорошо училась до девятого класса, а в 10-11 классах очень много прогуливала, в итоге в аттестате у меня есть «тройки». С подругой Машей, с которой мы с восьмого класса, постоянно участвовали во всех мероприятиях и социальных проектах, например, восстанавливали школьный театр с учителем обществознания Ольгой Стародубец, с того времени у меня сохранилась фотография с Виктором Пугачевым. Делали это, лишь бы не ходить на физику, математику. При этом по математике была хорошая учительница, но мне это было скучно.

— У тебя уже тогда начали проявляться организаторские способности.
— Наверное.

— Какие тогда предметы любила, если, учась в классе с физико-математическим уклоном, не любила ни физику, ни математику.
— Технологию. Еще историю, любила слушать, но плохо запоминала даты. Кстати, в школе мы с подругой Машей были членами ДЮП — движения юных патриотов. Мы тогда хотели даже в армию пойти. В общем, настолько тогда нечего было делать.

— Сейчас твое мнение по поводу подобных движений изменилось.
— Да, но там было хотя бы что-то интересно: стрелять, маршировать.

— Почему выбрала творческую стезю?
— Я ходила в художественную школу, в Центр детского творчества к Надежде Паршиной. В художке после четырех лет можно было остаться и перейти в пятый класс, чем я тоже воспользовалась. Там у меня преподавали Сергей Закаморный, Лариса Безносенко, Михаил Шарапов. Застала еще и тогдашнего директора Валентина Шинкаренко.

— Кто из них оказал на тебя наибольшее влияние?
— Лариса Петровна и Сергей Владимирович — самые сильные преподаватели художки. И тогда, и, насколько я знаю, сейчас. Но самое сильное влияние на меня оказала Надежда Александровна из Дома творчества. Туда я пошла раньше, чем в художку, лет с восьми. Еще до художки я ходила в Дом культуры на Стодоле, в изостудию к Владимиру Андреевичу, фамилию не помню. В Дом творчества мы ходили по воскресеньям. И для меня воскресенье было особенным днем. Атмосфера в Доме творчества была особенной. Многие качества, которыми я сейчас обладаю, сформировались благодаря Надежде Паршиной.

— Твое поступление в вуз — как это было?
— Оканчивала школу, когда уже был ЕГЭ. Меньше всего думала о том, куда хочу поступать, хотелось гулять и веселиться. Но мне также очень хотелось уехать из Клинцов, правда, куда — непонятно. Было ясно, что моя профессия будет связана с творчеством. В середине 11-го класса все уже активно занимались с репетиторами, я же была в подвешенном состоянии. Но на тот момент мой молодой человек уже окончил школу и уехал в Москву. Поэтому я хотела в столицу не столько ради учебы, сколько к нему. Искала интересные специальности, наткнулась на академическое художественное училище памяти 1905 года. Прочитала отзывы, что это лучшее училище в России, а мне же надо именно лучшее. Подумала: «Ну, в училище-то я точно поступлю». Я съездила на день открытых дверей, была поражена. Увидела факультет реставрации и поняла, что хочу сюда поступать, начала активно готовиться. Раз в неделю там можно принести свои работы, чтобы преподаватели оценили твой уровень, дали совет. Я привезла свои работы, преподаватель спросила, где я учусь. Получилось смешно: я отвечаю, что учусь в художественной школе города Клинцы Брянской области. Она мне в ответ: «А что же Вы тогда у себя на Украине не хотите поступать?»

— Резонный вопрос…
— Это был первый раз, когда я столкнулась с тем, что люди вообще не понимают, где географически находится Брянщина. А что касается моих работ, то она посоветовала лучше подготовиться. Я приехала в Клинцы, рисовала каждый день, чтобы сделать необходимое количество работ и пройти первый этап поступления. Решающим там был творческий экзамен. В училище я увидела работы высокого уровня, у меня таких, конечно, не было. Я очень старалась, сделала огромный шаг вперед, но не уделила внимание самому важному предмету — композиции. То, что в нашей художественной школе не преподают композицию — это огромная прореха. Композиция — это все. Твой рисунок может быть плохим, но если предметы хорошо скомпанованы, то работа будет выглядеть убедительно. Я не подумала, что к экзамену можно было заготовить композиции и держать их в голове, как клише на определенные темы. При поступлении по рисунку по живописи я набрала очень много баллов — свыше 90. А по композиции получила совсем немного, в итоге мне не хватило одного балла для поступления. Я придумывала композицию на экзамене за три часа, а другие абитуриенты пришли и уверенно нарисовали то, что у них уже было в голове. Я не поступила — это была трагедия. Не перестаю благодарить маму, которая вынесла все это, не давила на меня.

— Как провела следующий год?
— Жила со своим молодым человеком в Королеве, в Подмосковье. Он устроил меня официанткой в кафе, где сам работал. Целый год я там отработала, а параллельно ездила на подготовительные курсы в училище три раза в неделю. Решила не отступать, снова пробовать поступать. Курсы были недешевые. При этом не все преподаватели относятся к этому ответственно. Ближе к экзаменам я узнала, что набора на реставрацию не будет, а вместо него будет набор на театрально-декорационную живопись. Подумала, что это тоже интересно. На курсах у меня опять были проблемы с композицией, которую вел как раз преподаватель с театрального факультета. Все художники, особенно с возрастом, немного не от мира сего. Порой было вообще непонятно, что он хочет до нас донести. Узнала, что многие ребята ходили к нему и его жене на дополнительные индивидуальные занятия. Тоже записалась за месяц до экзаменов. С рисунком и живописью все было хорошо, мой уровень рос, а композиция никак не давалась. В общем, я снова не поступила.
Я страшно рыдала. Даже не потому, что не поступила, а потому, что я не хотела возвращаться работать в кафе. Эта работа точно не для меня. Конечно, во всех местах по-разному, но я работала не в самых лучших заведениях, где клиенты могли приставать. Да и коллектив был недружелюбный, все приезжие, все хотят урвать место под солнцем. Борьба за столики, за чаевые — это все было ужасно. Я поняла, что не хочу так жить и работать. Я приехала в Москву после 11-го класса, а со мной на подготовительные курсы ходили москвичи, которые окончили только девять классов. И я понимала, что они гораздо умнее, образованнее, начитаннее меня, у них шире кругозор. Мне было стыдно, что я столько времени потеряла впустую, а еще эта работа в кафе. Это все удручало.

— Приняла решительные меры?
— Я поехала забирать документы, а на меня там накатили слезы. Я спрашиваю в приемной комиссии: «Можете мне объяснить, почему я во второй попытке поступления после года подготовки на ваших курсах набрала меньше баллов, чем в первой?» Женщина из комиссии внимательно на меня посмотрела, спросила про мой возраст. Мне было почти 18 лет. Она говорит: «А ты не хочешь пойти работать лаборантом ко мне?» Я, конечно, согласилась. Все лучше, чем официанткой, да и хотелось ближе познакомиться с учебным заведением, в двери которого я так отчаянно стучалась. Можно сказать, что она меня вытащила из старой жизни. Мы дружим с Галиной Николаевной и сегодня, это очень близкий для меня человек. Она изменила мою жизнь, стала знакомить с хорошим кино, литературой, помогла с жильем и вообще в жизни. Галина Николаевна нашла мне преподавателя по композиции и рисунку. Композицией стала заниматься у Натальи Пархоменко, которая преподает на художественном факультете во ВГИКе. Кстати, оказалось, что ее отец — Владимир Пастухов — родом из Клинцов. Кроме того, я успела поработать не только лаборантом, но и натурщицей.

— Где наши читатели могут посмотреть или приобрести работы, на которых ты изображена?
— Это надо спрашивать у тех, кто рисовал.

— С третьей попытки поступила?
— Да, но на реставрацию набора снова не было, я решила идти на направление «дизайн среды». Снова ходила на курсы, брала частные уроки. В училище два года отучилась, было много классных преподавателей. Я очень много и усердно работала, слишком тяжело мне далось это поступление. Занималась в мастерских с утра и до позднего вечера. Два года подряд я ездила на практику в Италию — это был бонус для хороших учеников. Жили в небольшом городе Пьетрасанта, но много ездили по стране. С нами ездила искусствовед Евгения Шидловская, мы посещали самые знаковые памятники архитектуры, величественные соборы, ведущие галереи, бывали даже во Флорентийской и Каррарской академии искусств. Италия в моем сердце навсегда. А больше всего понравились Сиена и Лукка. Но тут возникла проблема — у меня заканчивался срок ЕГЭ, а я понимала, что никогда больше его уже не сдам. Чтобы поступить в институт через два года, после окончания училища, мне бы пришлось сдавать ЕГЭ снова, а тогда я еще не знала, что те, кто пришли после училища, могли сдать внутренний экзамен. В тот момент мне казалось, что время уходит, мои одноклассники уже заканчивали институты и работали. Посчитала, что должна шагнуть дальше. Но именно два года в училище были моим лучшим учебным временем. У нас была невероятно сплоченная группа, было грустно уходить. Но, никому не говоря заранее, я поступила в Суриковский институт на факультет графики. Даже мама не знала. Интересно, что в 11-м классе мы с мамой думали, что Суриковский институт — для богов, что туда нереально поступить. Действительно, после школы туда поступить непросто.

— Поступила на первый курс?
— Конечно, даже после четырех лет в училище туда поступают на первый курс.

— Сколько лет ты уже учишься?
— Сейчас перешла на пятый курс. Получается, уже седьмой год. Но у меня впереди еще и шестой курс.

— Не устала от бесконечной учебы?
— Я очень устала. Я бы, наверное, поменяла место учебы, но у меня уже нет на это сил. Да и это было безумием.

— Почему поменяла бы место учебы?
— Не могу сказать, что я хочу быть художником. В том плане, что просто сидеть за мольбертом и рисовать. Меня тянет к чему-то прикладному. Чтобы это не было искусство ради искусства. У меня постоянно меняются интересы, открываю для себя что-то новое. Когда я решила уйти из училища, то была мысль поступить на модельера-конструктора, потому что я люблю шить. Могла связать свою жизнь с изготовлением одежды.

— Ты говорила о недосягаемости Суриковского института в вашем с мамой представлении. Реальность действительно такова?
— Все оказалось не так — ничего особенного. Конечно, это не совсем так. У нас есть мастерская монументальной живописи, ее выпускники, например, могут пойти работать в храм, делать мозаики, фрески, или мастерская современного искусства, здесь тоже все понятно. Я пошла на факультет графики, в мастерскую искусства книги. Графика сама по себе очень интересна, но то, чем мы занимаемся, несколько оторвано от реальности. В училище я научилась компьютерным программам, что мне здорово помогает, поскольку программа обучения в Суриковском институте не предусматривает никакого общения с компьютером.

— Действительно так?
— У нас очень старые программы обучения. Я сейчас в мастерской книги столкнулась с тем, что далеко не все преподаватели знают, как работать в программе InDesign. А это ведь базовые знания, которые должны быть у людей, занимающихся книгами. В советское время иллюстратор рисовал картинки, а в издательстве сами разбирались, как их оформить и куда поставить. Сейчас же все иначе — художник делает книгу от и до, продумывает образ и формат. Ну, нельзя просто нарисовать иллюстрации и отдать их с мыслью «будь, что будет».

— Куда можно пойти работать художнику-графику?
— Такой профессии нет в принципе, но хорошее художественное образование дает мне широкий спектр возможностей. Я занимаюсь параллельно графическим дизайном, что приносит мне небольшой доход. Еще делаю принты на сумках. У нас академический вуз. Все, что там происходит — это капсула времени, практически музейная деятельность. В той же Строгановке смекнули, что надо использовать современные технологии, участвовать в современных книжных фестивалях, выставках, если мы говорим о графике.

— Студенты общаются между собой об этом?
— Да, но мы поделены на два лагеря. Одних все страивает, а другие, такие, как я, пытаются как-то барахтаться, искать применение навыков и знаний в реальной жизни. Но не подумай, что все так плохо, и это обучение бесполезное. Возможно, у меня слишком завышенные требования ко всему. В институте есть классные преподаватели, которые помогают работать в современном ключе. На самом деле, компьютерные программы — это не главное, это только инструменты. Но глупо их не использовать и требовать, чтобы студент сдавал макет, выклеивая строчки на листе, распечатку приносить. Институт — это тема для отдельного интервью. Все, что мы делаем, является собственностью института. Например, работы с летней практики у меня могут забрать и не вернуть. Они будут валяться в подвале, пока их крысы съедят. А там есть дорогие мне картины, которые я делала с любовью. Например, я рисовала маму на море, открыла для себя в этот момент новую технику. Маме тоже нравилась эта работа, а она сейчас подпирает в подвале ножку какого-нибудь шкафа. Это я утрирую, конечно.

— Ты учишься и работаешь. С чего начинала, если не брать период работы в кафе?
— Много всего перепробовала — расписывала стены, портреты, рисовала портреты на заказ.

— Была у тебя постоянная творческая работа?
— Нет, достаточно сложно совмещать постоянную работу с учебой. Главная особенность обучения в художественных вузах заключается в том, что на сессии ты выставляешь работы, сделанные за семестр, и сразу видно, работал ты или полгода валял дурака, схитрить не получится. Еще я целый год работала репетитором в Москве с несколькими учениками. Это доходная работа, но за это время поняла, что я не педагог. Хотя раньше у меня были мысли пойти работать в учебное заведение, передавать свои знания. С маленькими детьми точно не смогла бы общаться, с подростками проще.

— А теперь о фестивале. Насколько я знаю от Алины Коленченко, идея организовать «Том Сойер Фест» в Клинцах исходила именно от тебя. Как все начиналось?
— Каждый раз приезжая в Клинцы, я видела, что все грустно, город лучше не становится — тут что-то снесли, тут обшили сайдингом. Грустно, но непонятно, как можно это изменить. У нас была практика в Ростове Великом — город с многовековой историей выглядел ужасно. Кроме Кремля и монастыря там больше не на что смотреть, много деревянных домов вообще сгорело. Такая же картина и в Угличе. Я подумала: «Почему все так плохо?» Еще посмотрела выпуск Ильи Варламова про Вышний Волочек. Сидела в Ростове Великом и плакала, что никому ничего не нужно. Я уже готова была пойти и своими руками начать что-то восстанавливать. Стала искать информацию в Интернете и наткнулась на «Том Сойер Фест». Зашла на страницу фестиваля и поняла: «Это оно!» Написала автору идеи Андрею Кочеткову, что у нас в Брянской области много зданий, которые нужно спасать. Он мне прислал брошюрку о том, как запустить фестиваль в своем городе. И я сразу настроилась на то, что в следующем году запущу проект. А на дворе был 2018 год.

— Почему взялась за проект именно с Алиной Коленченко?
— С Алиной мы не общались, хотя были знакомы давно, с Центра творчества. Но никогда особо не дружили. А тут ее записи стали появляться у меня в ленте новостей. Она выложила пост про здание Московского гастронома, которое завесили уродской рекламой. Увидев, что у меня есть единомышленник, да еще и из знакомых людей, написала ей. Уже второй год у нас не проходит и дня, чтобы мы не общались.

— Предлагая Алине эту идею, понимала, с какими сложностями вы столкнетесь?
— Нет, если мне приходит идея, я ей вдохновлена, то не думаю о трудностях. Я понимала, что они будут, но не могли меня демотивировать или напугать.

— Позади уже два сезона фестиваля «Том Сойер Фест» в нашем городе, какой из них дался тебе труднее?
— Сложный вопрос. В прошлом году я была почти весь сезон на площадке без Алины, потому что она работала в Москве. Но там нас поддерживали жильцы, и все было впервые. Когда делаешь все первый раз, то проблемы решаются легко. Нам понадобился резчик, и он сразу нашелся. Мне и папа помогал, познакомил со столярной мастерской.

— С той, которая стала местным мемом после рассказа Алины?
— Нет. В первом сезоне не было денег, материалов, нам поздно прислали инструменты, но все было на таком позитиве, что трудностей не замечали. В этом году собрали достаточно денег, материалы пришли вовремя, но эмоционально было тяжелее. Плюс мои частые отъезды не лучшим образом отражались на отношениях внутри семьи.

— В ходе второго сезона вы столкнулись с обычной проблемой, которая возникает при ремонте старого дома, — все оказалось хуже, чем вы думали. В этом году в ходе фестиваля насколько вырос его бюджет в сравнении с изначальной сметой?
— Процентов на 50. Мы собрали около 90 тысяч, хотя рассчитывали на 50.

— Давай посчитаем весь бюджет.
— 50 тысяч нам оплатила компания МТС. Еще нам прислали материалов и краски на 40 тысяч рублей, а на 50 тысяч нас обеспечила материалами компания «Леруа Мерлен». В общей сумме получается чуть больше 200 тысяч.

— Как думаешь, сколько бы стоил аналогичный ремонт, если бы его заказывала городская администрация?
— Пару миллионов точно, если не больше. На самом деле, в доме еще много проблем. С боковыми фасадами можно было еще работать и работать. А то, что творится с задней стенкой… Мы не знали, что с ней делать. Нам посоветовали поставить мощные отливы — листы железа — на рыночные роллеты, потому что вода течет с крыши дома на роллеты, а с них — на стену дома. Стена гниет, ее надо защитить таким вот образом. Мы же не могли сделать только центральный фасад, а сзади — будь, что будет. Так нельзя.

— Также у вас были проблемы с посещаемостью волонтеров. Хотя в первые дни работы от них не было отбоя. С чем это связываешь?
— Запустили после фестиваля анкету среди волонтеров. Многие жаловались на жару. Такая проблема была днем, особенно когда положили асфальт. Многие волонтеры, работавшие у нас в прошлом году, уже окончили школу и поступили в институты. У них были в это время экзамены. Есть еще один момент — наш фестиваль стали позиционировать как мероприятие для школьников. Читала такие заголовки: «Школьники восстановили дом на улице Л. Толстого». Но мы неоднократно говорили, что нам нужны люди разных возрастов. У нас не понимают, что волонтерами могут быть не только школьники. В этом году под конец фестиваля приходили уже и взрослые люди, например, из студии «Мозаика» и литобъединения «Люди весны». В прошлом году под конец фестиваля тоже осталось мало людей, многие уехали на учебу. В общем, это главная проблема: все уезжают из Клинцов и не возвращаются.

— С какими еще трудностями столкнулись?
— Люди в Клинцах не хотят работать даже за деньги. И еще у клинчан проблема с пунктуальностью. Договариваемся, к примеру, встретиться во вторник, в полдень. Но никто не придет вовремя. Никто вовремя не сдаст работу. Объясняешь, что нужно сделать до конца недели, а подходит срок, и ничего не готово. У одного — грибы, у другого — теща приехала. Еще одна проблема — месторасположение дома на Кюстендилской и не самая дружелюбная среда вокруг него. Я думала, что торговцы с рынка, которые ходили курить в наш закуток возле дома, тоже хотят, чтобы вокруг них была приятная обстановка. У нас там лавочка, столы, пожалуйста, садитесь, курите. Но каждый день мы приходили и выгребали оттуда горы мусора, даже недоеденные пирожки кидали. Несколько раз я замечала, что «бычки» тушили о пленку, которой были накрыты наши доски для дома. Я не понимаю, как можно заниматься таким вредительством. Причем поначалу мы были с ними очень вежливы.

— И ведь на рынке работают женщины!
— Я никого не обвиняю, хочется верить, что наши соседи к этому не имеют отношения. Но там действительно работают почти одни женщины. Хуже существ, чем женщины, не бывает. Особенно, когда они начинают друг с другом конфликтовать. У нас выкрутили лампочку, украли мыло, украли даже баннер! Может, кто-то сделает из баннера себе теплицу. Это все было неприятно.

— Самый забавный случай второго сезона фестиваля?
— В один из дней нам с Алиной пришлось самостоятельно заливать бетон. Ситуация была доведена до такого абсурда, что мы должны были мешать цемент с песком, таскать воду. Никогда не думала, что буду таким заниматься. Дело было так: нам ставили дверь и выравнивали дверную коробку. Там нужно было что-то залить, но у строителей не было ни песка, ни цемента, ни времени. Они выровняли и сказали: «Надо это скоренько залить, но мы не можем. До свидания». Мы стоим, не знаем, что делать. Тут подходит мужчина, который ранее уже подходил к нам, спрашивал про нашу краску, грунт, материалы. А в этот раз он пришел, чтобы сфотографировать банку с краской и купить потом себе аналогичную. Я вижу, что мужчина на машине. Стала просить его отвезти нас за песком. Он немного поломался. Я говорю: «Если не отвезете, я буду плакать. Хотите, на колени перед Вами встану?» Ситуация была критическая, мы уже настолько устали экстренно искать пути решения проблем. В общем, мы взяли ведра, мешки, и он повез меня за песком. По пути ехали мимо рынка, он остановился и предложил купить цемент. Стоит цемент недорого, но этот мужчина смог уговорить продавцов отдать нам мешок цемента бесплатно. А рядом с песком набрали еще и битого кирпича, в общем, все, что нужно было для решения проблемы, было найдено с помощью одного человека. Заливали уже все сами, вдвоем с Алиной, потом долго смеялись над этой ситуацией.
Жора КОСТАКЕВИЧ, фото автора