,

Большой писатель Александр Гутин: сон в собачьей будке, антисемитизм, СССР-Израиль-Россия, паспорт за сто долларов в Клинцах

Сегодня в гостях у «Разговора без микрофона», пожалуй, самый медийный человек за всю историю рубрики. Александр Гутин — поэт, писатель, актер, шоумен. Одним словом — талант! А еще он уроженец Клинцов и просто очень приятный в общении человек. География концертов Александра поражает воображение. На его страницу в Фейсбуке подписаны более 66 тысяч человек (https://www.facebook.com/alexander.gutin1969). Но сразу предупреждаю — страница весьма опасна для вашего времени, потому что довольно интересная. Попав на нее, я полдня читал его злободневные посты, стихи и рассказы, пропитанные искрометным юмором. Мысли автора мне понятны и близки. Подробнее о его творчестве мы поговорим во второй части интервью. А в первой части состоялся разговор об удивительной жизни и судьбе Александра Гутина, который на зависть многим каждые 15-20 лет меняет страну проживания.

— Александр, Вы пишете стихи и прозу, но этим не ограничиваетесь. Как бы Вы сами себя представили?
— Не люблю себя классифицировать, поэтому это один из самых сложных для меня вопросов. Но все равно приходится это делать. Слово «блогер» ненавижу, у меня есть профессия, к тому же блогерство — не основной мой заработок, скорее, случайный. Я автор, писатель. Я многостаночник, издаю книги, пишу стихи для разных исполнителей песен, в том числе весьма известных. Сам тоже выхожу на сцену — выступаю и один с моноспектаклями, и в тандеме с другими артистами. Был в моей жизни и театральный опыт — я играл в спектаклях. Например, в спектакле «Исповедь Воланда» сыграл кота Бегемота, в спектакле по Гоголю играл Чуба. Сейчас моя театральная деятельность немного подзаморожена, поскольку есть другие планы. С другой стороны, наш совместный проект с Михаилом Полицеймако тоже можно назвать отчасти драматическим и театральным. Свои проекты мне тоже всегда было трудно классифицировать, особенно в последнее время. Они не вписываются в рамки какого-то одного жанра. Так и себя в профессии я не могу определить каким-то одним словом.

— Именно поэтому я и задал этот вопрос, Ваше творчество одним словом не опишешь. А в каком театре Вы играли Бегемота и Чуба?
— В самарском театре «ШПАМ», было интересно поиграть. Не могу сказать, что это приносило денежный доход, скорее, было для души и мне очень понравилось. Конечно, на это требуется много времени и усилий, в том числе энергетических и моральных. Но сейчас в планах абсолютно новые проекты, которые я еще не пробовал, поэтому с театром пока временно завязал. Еще я выступаю вместе с Сосланом Плиевым из Северной Осетии. Он руководитель КВН на Северном Кавказе, веселый, талантливый человек, автор нескольких книг. Также недавно договорились выступать вместе с Оскаром Кучерой. Есть еще такая замечательная артистка ЕVгеника (Евгения Костенникова), выпускница Гнесинки, 5 ноября будем выступать вместе с ней в Липецке. Это мои постоянные партнеры по сцене, но иногда я выступаю и с другими артистами.

— Где Вы сейчас проживаете?
— В силу неожиданного для меня случая я оказался в Самаре, здесь родина моей жены. Мы приехали сюда на время, но остались надолго. Я уже и не хочу возвращаться в Москву, в Самаре мне более комфортно. Рейсов до Москвы много — лететь чуть больше часа, поэтому меня все устраивает.

— До поры до времени у Вас была стандартная история жизни — детство в СССР, эмиграция в период распада страны. Но далее происходит крутой и неожиданный поворот. Давайте поговорим отдельно обо всех трех этапах Вашей жизни. Где и в каком году родились?
— Я родился в конце мая 1969 года в клинцовском роддоме, где и все жители нашего города. Я так понимаю, что сейчас это тоже единственное место для рождения в Клинцах?

— Нет, у нас теперь новый роддом в третьем микрорайоне, а старый — снесли.
— Какая жалость. В моем детстве все рождались на улице Гагарина, в паре кварталов от моего дома. У нас был маленький частный дом. Родители у меня были очень молодые, мама родила меня в 19 лет, папе в тот момент было 22. По сегодняшним меркам, просто дети. Когда мне было лет семь, родители получили квартиру на Стодоле, в третьем микрорайоне, который позже назвали Молодежным. Там я прожил до 17 лет, до окончания школы.

— Насколько я знаю, родственников в Клинцах у Вас не осталось. А с друзьями из Клинцов общаетесь? Когда последний раз были в нашем городе?
— Конечно, общаюсь. У меня в Клинцах подруга детства и юности, с которой мы жили в одном подъезде — она — на пятом этаже, я — на третьем. Не знаю, насколько педагогично сейчас об этом говорить, но мы вместе с ней прогуливали школу. Много событий было, которые нас связывают. Ее звали Ира Боброва, сейчас у нее другая фамилия, по мужу. Буквально пару дней назад с ней перезванивались. Она была и на моем концерте в Москве, у нее замечательные дети и хороший муж. В Клинцах я последний раз был в 2012 году с моим товарищем, который родом из Унечи, и со своей второй женой, надеюсь, последней (смеется). С тех пор не приезжал в Клинцы по двум причинам. Во-первых, у меня не осталось родственников, есть только знакомые и одноклассники. Во-вторых, приехать в Клинцы из Самары логистически довольно тяжело. Нужно сначала лететь до Москвы, а оттуда ехать на поезде. Дорога займет много времени, а у меня весь график расписан. Но в последнее время со мной что-то случилось — у меня возникло непреодолимое желание приехать в Клинцы. Даже жена удивилась, зная, что обычно у меня нет этого чувства ностальгии. А сейчас вот хочу в Клинцы и все! Планировал приехать этим летом, уже договорился со своим другом, который тоже родом из Клинцов, сейчас живет в Москве. Хотели рвануть на машине, но в наши планы вмешалась пандемия. В Клинцах похоронены мои бабушки и дедушки. Хочу сходить на могилки, да и просто посмотреть на город моего детства. Однажды мы общались с Виктором Пугачевым по поводу организации моего концерта в Клинцах. Мне удивительно, я ведь выступал в США, Канаде, Израиле, Казахстане, Украине, ездил по всему миру, а в родном городе не дал ни одного концерта.

— Это обязательно нужно исправить — ждем Вас с концертом в Клинцах! Какими Вам показались Клинцы в 2012 году?
— С одной стороны, город меня удивил, с другой — разочаровал. Удивил тем, что стал более ухоженным. Мне так показалось, не знаю, насколько это сейчас так. А разочаровал тем, что в парке Воровского поменяли часть ограды и входную группу. Ребята, зачем вам это надо было делать? То ли кто-то отмывал деньги, то ли? Еще меня очень расстроило состояние парка имени Ленина, в котором я рос, ходил на детские площадки. Там был фонтан, все было здорово, а в 2012 году там уже были заросли. Еще я пришел в свой двор на Ворошилова, 34. Было трогательно увидеть рядом с песочницей детский лабиринт, по которому мы лазали в детстве (лабиринт стоит там и сегодня — прим. авт.). Думаю, лабиринт остался не потому, что его сохранили, а в силу того, что его никто не сдал на металлолом. Я тогда проехал по центральным улицам, и мне показалось, что старые здания в целом в нормальном состоянии, если, конечно, не отклоняться вглубь города.

— Эх, Александр, знали бы Вы, что произошло с оградой парка имени Воровского в 2020 году… И что пытались сделать со зданием техникума.
— Про здание техникума, кстати, я читал. Там хотели сделать абсолютно наркоманское разноцветное здание. Но я читал, что девчонки из «Том Сойер Феста» не позволили совершить это.

— Да, это так.
— С чем я всех хочу поздравить — они большие молодцы. А что касается тех, кто собирался изуродовать здание… Меня удивляют такие люди. Ладно, они, возможно, зарабатывают большие деньги. Но они же родились и выросли в этом городе. Неужели у них не екает сердце, это же история города. Насколько нужно быть беспринципными, чтобы уничтожать историю Клинцов своими же руками?! Главу города Клинцы я помню еще в юношеском возрасте — он был таким одиноким спортсменом. Он же, если правильно помню, тоже стодольский, как и я.

— Клинчане старшего поколения прекрасно знали Вашего отца. Чем занимались Ваши родители?
— Мама, Белла Самуиловна, была самозанятым человеком, домохозяйкой. В городе ее знали как мастерицу — она вязала, у нее была машинка, в доме всегда было много заказчиков. А папа, Илья Зиновьевич, да, был известным человеком в городе. Он работал на заводе имени Щорса, но знали его как участника всех самодеятельностей, какие только можно себе представить. Он был конферансье на всех городских концертах и празднествах. Если не лично, то наглядно его знали все горожане. Он и пел в ансамбле у Зиновия Лейкина. Наверное, знаете о таком?

— Слышал, конечно, но не более.
— Это легендарная личность, даже больше, чем мой папа. Зиновий Львович — человек очень интересной судьбы. Во время войны попал в плен и, пройдя несколько концлагерей, оказался в концлагере в Австрии, где переболел тифом. Оттуда он бежал через Альпы в Швейцарию, затем в Италию, где попал к местным партизанам, с которыми воевал на территории Италии и Франции. После войны вернулся в Клинцы и стал практически вторым отцом для моего папы. Очень многих послевоенных ребят, которые жили намного хуже, чем мы сейчас, он вытаскивал из криминала, из беспросветной жизни путем приобщения к искусству, музыке. Зиновий Лейкин был великим педагогом, он очень много сделал для города и его жителей. Он умер три года назад в Израиле, прожив 93 года. Длинная, трудная, очень красивая жизнь. Я считаю, что он достоит звания Почетного гражданина Клинцов, если кто-то захочет его ему присвоить посмертно.

— Как здоровье Ваших родителей?
— Слава Богу, все хорошо. Папа в порядке, водит машину. Он долго работал, на пенсию вышел только в 70 лет. Мама переболела онкологией, победила этот недуг. В прошлом году, когда у нее нашли это заболевание, мы сильно переволновались. К тому же потом на все это наложилась опасность коронавируса, что в случае с мамой, прошедшей химиотерапию, было особенно неприятно. После этой процедуры ведь сильно снижается иммунитет, но все обошлось. Сестра моя тоже живет рядом с родителями в Израиле, так что там есть, кому о них позаботиться.

— Правда ли, что в Клинцах у Вас было настолько суровое детство, что Вам довелось даже спать в собачьей будке?
— Я понял, куда Вы клоните. На самом деле детство у меня было прекрасным. Несмотря на то, что я не очень хорошо отношусь к такому явлению, как Советский Союз, в детстве ты об этом не задумываешься. У нас был пес Тарзан, который мне казался огромным. Сейчас я понимаю, что это просто я был маленьким, а он был размером с обычную овчарку. Тарзан был добрым, я залезал к нему в будку и мы вместе спали. Однажды папа долго не мог меня найти, родители уже стали бояться, что я куда-то провалился. А я в это время просто спал в будке Тарзана. Хороший был пес — это первое животное в моей жизни, потом были и другие. У меня и сейчас есть собака.

— А теперь серьезно: чем запомнилось детство в Клинцах?
— Прикольное детство, хорошие друзья. Мы не были лишены того, чего лишены нынешние дети — беготня по стройкам, например. С другой стороны, если бы у нас были компьютеры, мы бы тоже за ними сидели и играли — почему бы и нет. Мы часто ездили с друзьями на велосипедах на Вьюнку. Весь день пропадали на улице, а вечером приходили домой грязными, голодными, но счастливыми. Детство запомнилось беззаботностью. Главное было, чтобы родители не наказали за «двойку», а остальное было все равно.

— Как учились в школе?
— Учился неплохо, правда, были проблемы с поведением. Даже директор школы вызывал родителей. Я был энергичным ребенком, язык мой — враг мой, но я никогда не делал каких-то страшных преступлений. Первые семь лет отучился в первой школе, а затем упросил родителей перевести меня в третью школу. Друзья все учились в третьей школе, а мне приходилось ездить в первую школу на автобусе. Но после перехода в третью школу я стал учиться немного хуже. Сейчас я понимаю, что уровень этих школ на тот момент был разный. Если в первой школе плохо учиться было стыдно, то в третьей школе наоборот — было стыдно учиться на «пятерки» (смеется). Я гуманитарий, никогда не любил точные науки, хотя понимаю, что они нужны и важны. Мне нравились география, история, литература.

— У меня несколько вопросов, связанных с Вашей национальностью. Первый из них касается детства. Не секрет, что в Клинцах в то время жило много евреев…
— (перебивая) сейчас их, наверное, уже почти не осталось.

— Да, причем об этом переживаем даже мы, русские… И все же — приходилось ли Вам когда-либо испытывать неприятные чувства из-за оскорблений по национальному признаку?
— Антисемитизм… Пару раз было. Пока ты ребенок, ты этого не осознаешь, у детей не бывает национальностей, они об этом не задумываются. Первый раз я столкнулся с этим еще школьником, когда лежал в городской больнице. Причем я лежал во взрослой больнице, напротив бани. Там какой-то дядя постоянно ходил и называл меня некрасивыми словами. Я сказал об этом отцу, с этим дядей потом очень жестко разобрались. Антисемитизм бывает разный, можно в глаза сказать человеку: «Ты морда ж…ая», а можно сказать: «Ты хороший парень, хоть и еврей». Была у меня такая учительница математики, из-за которой у меня, возможно, и не сложилось с этим предметом. Она говорила мне: «Ты же еврей, что ж ты математику плохо знаешь?» А кто сказал, что евреи должны хорошо знать математику? Для нее моя национальность означала, что я не такой, как все. Лучше бы она спросила про мое знание русского языка. Есть много русских людей, которые плохо знают русский язык.

— Особенно сейчас…
— Я пишу книги на русском языке и знаю его лучше многих русских. Но вообще город Клинцы был еврейским, в нем нельзя было быть явным антисемитом, живя среди евреев. Хотя все равно антисемиты были. Евреи в Клинцах жили, как правило, неплохо. Но не потому, что они воровали, а потому что получали образование и умели зарабатывать какие-то деньги. И среди евреев я не знаю алкоголиков, которые пропивали все, что у них было дома. Реально, это не наша национальная черта. Я только одного такого еврея знал за всю жизнь, кстати, клинчанина. Но это скорее исключение, которое лишь подтверждает правило. А среди славянских людей, особенно среди приезжих в Клинцы из еще большей глубинки, не в обиду им будет сказано, пьянство было нормальным явлением. И вот такие люди любили говорить: «Вы ж, евреи, богатые». Но мы же не украли у вас, бросайте пить, идите, зарабатывайте. Сам не выучились, так отправьте своих детей учиться, чтобы ваши дети не стали потомственными ПТУшниками. Они же таким своим поведением программировали последующие поколения. Конечно, некоторым удавалось вырваться из этого порочного круга, поступить в институт. Что касается антисемитизма, то со временем у меня сформировался иммунитет на это. Когда человек пытается кого-то оскорбить по национальности, то это признак недалекости и глупости. И это характеризует глупым именно его, а не того, кого он хочет оскорбить. К тому же человек хочет вызвать у вас ответную реакцию, зачем доставлять ему удовольствие. Когда у людей что-то не удается в жизни, то в силу отсутствия интеллекта и ограниченности они начинают искать виноватых среди непохожих на них. Клинцы были чертой оседлости, евреи жили в городе много лет. Хотя мы все равно были пришлыми, поскольку славяне там жили дальше. К счастью, большинство клинчан были мирными людьми. У папы лучший друг был Дмитрий Бондарев из старообрядческой семьи. Мама дружила с Ларисой Зиновьевой, Галиной Влащенко, совсем не еврейками. Никто не делал разницы между нами и ними, все было хорошо. Клинцы в этом отношении намного выигрывают у тех городов, где евреев было мало, где их плохо знали и заранее плохо к ним относились. На это счет был забавный случай.
Один мой товарищ, который не знал о моей национальности, стал при мне рассуждать о евреях. Я у него спрашиваю: «Ты хоть одного еврея видел?» Он отвечает, что у них там был один, но с ним не общался. Говорю ему: «Ты сейчас с евреем общаешься». Он мне: «Да ладно?» Получается, как про Пастернака — не читал, но осуждаю.

— В каком году окончили школу и чем занимались после ее окончания?
— Школу окончил в 1986 году, сразу после чернобыльской трагедии. Я поступил на естественно-географический факультет Брянского пединститута, отделение географии и биологии. После первого курса меня призвали в армию. Служил в радиотехнических войсках ПВО, был оператором радиолокационной станции. Много ездил по полигонам по всему СССР, а наша часть находилась в пригороде Владимира. Отслужив, вернулся в институт, там успел еще один курс отучиться. В институте участвовал в большой драке, за которую меня отчислили. Времена бурной молодости.

— Почему Ваши родители приняли решение эмигрировать, когда случился переезд?
— Это был 1991 год, все рушилось, открыли границы. Было абсолютно непонятно, как дальше жить в разваливающейся стране. Каждый человек искал, где ему будет лучше. В нашей семье произошел ряд драматических событий, о которых не буду говорить подробнее. Решили уехать в Израиль. Это были как раз те годы, когда большая часть евреев уехала из Клинцов.

— В каком городе Израиля жили после переезда?
— Поначалу жил в разных городах, например, в молодежном Кибуце. Но большую часть своего пребывания в Израиле я прожил в Тель-Авиве, несмотря на то, что многие клинчане осели в районе Хайфы. Но лично я не представляю, как можно жить в Израиле не в Тель-Авиве. Если я когда-нибудь вернусь в Израиль, то буду жить именно в этом городе. В нем живут и мои родственники, в том числе две старшие дочери. Средней дочке 29 октября исполнилось 19 лет, она сейчас служит в армии.

— Чем поразила эта страна в первый год Вашего там пребывания?
— Она всем поразила. Мы ведь выросли в СССР, видели треугольные пакеты молока, но ни разу не видели йогурты. Я вообще оказался в то время в растерянности, ведь все идеалы, о которых нам рассказывали, на исходе существования Советского Союза вдруг оказались ложью. Оказалось, что быть торгашом и любить зарабатывать деньги — это не стыдно. Даже менять валюту не стыдно, хотя раньше за это могли лоб зеленкой намазать. Капитализм, оказывается, хорошо. Я ведь уходил в армию, когда в стране еще было все более-менее нормально, а вернулся уже в другую действительность. А тут я вообще приехал в страну, где пальмы, теплое море. Я зашел в супермаркет и не мог понять, как это есть и что с этим делать. Прилетел 10 ноября, первый раз в жизни летел на самолете. В Москве в день вылета пошел первый снег, а в Израиле все цвело, было тепло. Я наслаждался каждым моментом пребывания, удивлялся кактусам. Это все равно, что папуаса сейчас привезти в Москву. Он будет ходить, все пальцем трогать, пробовать на зуб. Но я быстро свыкаюсь с обстановкой. Когда ты молодой, то готов к любым подвигам. Когда у тебя нет еще семьи и обязательств, то это другое дело. Ты смотришь на все, как на большое приключение. Люди в Израиле тоже были другие — разноцветные, черные. А я приехал из Клинцов, где с национальностями и цветом кожи было все очень понятно — русские, украинцы, белорусы, евреи. Я знал в Клинцах только одного татарина — Измаила Сафаргалеева.

— Этим летом он был гостем нашей рубрики.
— Да, я уже видел. И в Клинцах был один кореец — зубной врач по фамилии Хе. Меня ошеломили и высокие дома в Израиле, Москва-Сити тогда еще не было и в планах, а там уже стояли небоскребы — здания алмазной биржи.

— Как обустроились там Ваши родители и чем занимались Вы?
— Пока ты не знаешь языка, тебе приходится заниматься не очень квалифицированным трудом. К нам сейчас приезжают в Россию гости из Средней Азии. Но они хоть как-то владеют русским, а мы, когда приехали, вообще не говорили на иврите. Занимались разным — от уборки до сборки урожая бананов. Но потом отец, к счастью, устроился на хорошее крупное предприятие, на котором проработал много лет до пенсии. Мама работала по профессии — модельером в модном бутике. Для людей их возраста устроились хорошо. Меня помотало: сначала жил в Кибуце, учил язык. Поначалу работал на заводе, производившем автомобильные кондиционеры, потом устроился в Мастеркард, где проработал несколько лет. Затем работал долгое время в телевизионной компании.

— Но Вы же там еще и учились?
— Мне особо нечего рассказывать об этом, потому что эта учеба мне особо ничего не дала. Наверное, мог бы и не учиться (смеется). Никто не знал, что так повернется моя жизнь. Я окончил высшую школу менеджмента при Тель-Авивском университете.

— Заочно учились?
— Заочно там не учатся, ходил на курсы, параллельно работал.

— Вы учились в Брянске и в Израиле. Насколько отличался уровень этих учебных заведений?
— Я бы говорил не об уровне, там просто совсем другая система образования. Израильтянин поступает в вуз не потому, что его мама с папой послали туда. Это его осознанное решение. В Израиле и физическим трудом можно зарабатывать не меньше, чем умственным. В брянском институте нас часто вытягивали за уши, отношение было, как к детям, которые окончили школу. Например, было мало мальчиков, к ним было особое отношение. К спортсменам тоже особое отношение. Не сдал пять раз — придешь и сдашь на десятый. А в Израиле студенты самостоятельные. Чтобы окончить курс, у тебя есть список лекций, которые надо изучить. Тебя никто не будет тянуть, не хочешь учиться — не учись. Студенты более сознательные, они понимают, что учеба нужна им для жизни. Такого понятия, как «купить курсовик», там нет и быть не может. Это больше американская система.

— В каком возрасте Вы начали писать стихи и прозу?
— Еще в детстве, правда, жутко стеснялся в этом признаваться — пацан из микрорайона пишет стихи. Но как-то раз папа опубликовал мое стихотворение в газете «Труд», не предупредив меня. Я сильно разозлился, боялся, что его прочитают, но мои ровесники точно его не увидели, чему я очень обрадовался (смеется). Так что писал я почти всегда. Но более-менее известность начал приобретать с появлением Интернета и соцсетей, когда стало проще найти себе читателей, не выходя из дома. А мой выход на сцену вообще получился случайным, я не собирался туда выходить. Но с тех пор я на ней.

— Где и при каких обстоятельствах произошел первый выход на сцену?
— Это было в Москве, уже после моего приезда из Израиля. Один мой тогдашний товарищ во время своего концерта неожиданно объявил мой выход. Мне ничего не оставалось, как подняться на сцену. Я быстро что-то оттарабанил, с мыслью, что надо поскорее отсюда убежать. Но людям понравилось, потом еще были выступления, вошел во вкус, и понеслось.

— Приходилось слышать такую присказку: евреи, эмигрировавшие в Израиль, часто жалуются на непростую жизнь там, но еще ни один не вернулся. И все-таки теперь я знаю одного, который вернулся. Хотелось бы узнать подробности такого решения.
— На самом деле Вы ошибаетесь. Я знаю людей, которые вернулись, их достаточно много. Кому-то язык не дался, у кого-то профессиональная деятельность не задалась — у каждого свои причины. У меня же все было достаточно прозаично — в 2005 году я развелся со своей первой супругой. У нас остались дружеские, уважительные отношения с бывшей женой, я принимаю участие в жизни двух наших общих дочерей. В то время я получил предложение — поехать на год-полтора в Россию, осуществить один проект. Для меня это было немного странно, ведь я как личность сформировался в Израиле, а Россию помнил по 1991 году. Но меня уговорили приехать на недельку. Мне все понравилось, решил остаться и поработать, тем более что предложили хорошие деньги. Нет ничего более постоянного, чем временное. Я остался в России, встретил свою вторую жену, с которой у нас двое детей. И вот я здесь, но не зарекаюсь.

— А с первой женой познакомились в Израиле?
— Да, она русскоязычная, родом из Алматы. А с моей нынешней женой я познакомился спустя четыре года после приезда в Россию.

— В каком городе жили после возвращения в Россию?
— В Москве. Там я жил до 2012 года, то есть еще и несколько лет после свадьбы. А потом уже уехали в Самару.

— Какой Вы увидели Россию после возвращения из Израиля?
— Первое впечатление — было весело. Конечно, кое-что мне было непонятно. Я гулял по столице и задавался вопросом: «Ребята, а где ваши дети? Они вообще есть у вас?» Потому что в Израиле дети на каждом углу, а в Москве я их вообще не видел. Второе впечатление — пьяные люди. Сейчас в России этого стало меньше, но в то время это было жестко. Еще удивляло, что за какие-то услуги надо давать взятки, откаты. В Израиле этого ничего не было. Я помню, как приехал в Клинцы получать паспорт, это было очень смешно. Не знаю, можно ли об этом рассказывать?

— Нужно!
— Мне нужно было прописаться, а у меня был только загранпаспорт. Решил, что пропишусь у товарища моего папы в Клинцах, на улице Парижской Коммуны. В декабре 2005 года я приехал в Клинцы по этому вопросу. Думал, что сейчас скажу, как в Израиле: «Мне нужен паспорт, я живу вот здесь». Полагал, что если с очередью, то решу вопрос за полчаса, а без очереди — за 15 минут. Но оказалось, не все так просто. В паспортном столе мне дали кипу непонятных бумаг. Я сунулся в одно место, мне сказали, что надо идти не сюда. В итоге я пробегал по городу три дня, но не собрал ни одной подписи. И тут я иду мимо Дома Советов по площади 50-летия Октября, а меня кто-то окликает. Я еще удивился, что меня кто-то узнал. Это была моя бывшая одноклассница, имя не буду называть, потому что она до сих пор работает. Я ей рассказал о своей проблеме. Она забирает мои документы и скрывается в Доме Советов. Я стою, жду, ее все нет. Думаю: «У меня хоть эти бумаги были, а теперь и их нет» (смеется). Но тут она выходит с моими документами, они все подписаны с печатями. Она говорит: «Идешь в паспортный стол, находишь начальника и говоришь, что ты от меня. Правда, придется дать денежку». Я говорю, что готов. Спрашиваю, сколько надо дать. Слышу в ответ: «100 долларов хватит». Я говорю ей: «Фея, ты кто?» Она сказала свою должность, а я, довольный, побежал в паспортный стол. А мне там говорят: «Что же Вы сразу не сказали, что Вы от этого человека?» Отвечаю, что сам не знал, что я от нее. Положил в верхний ящик стола денежку. Мне показывают паспорта и говорят: «Смотрите, здесь вот есть паспорт с тремя семерочками на конце. Будете брать?» Отвечаю, что мне абсолютно все равно. Так мне выдали паспорт. Тут уж я раздухарился, решил восстановить военный билет.

— Потрясающе! Предлагаю оставить историю получения военного билета на вторую часть интервью.

В семь часов, как обычно, я иду и гуляю с собакой
По шуршащей, опавшей с деревьев промокшей листве,
И вы знаете, осень повсюду расставила знаки,
Что, мол, дальше проехать возможно лишь только во сне.
Засыпают дома и машины, горит одиноко окошко,
В нем чужой силуэт поливает из лейки герань,
У подъезда на лавочке спит одинокая кошка,
Что ж, ноябрь, как ноябрь. И погода, как водится, дрянь.
Мы с собакой молчим, мы с ней часто молчим про такое,
Что словами не выразит даже известный поэт,
Кто-то ищет войны, кто-то ищет простого покоя,
А у нас есть ноябрь. И конца ему, кажется, нет.
Листопад откружил, разбросал золотистую стружку,
Наш район растворился, оплавился, сдулся, промок…
В длинном сером пальто по аллее гуляет старушка:
— Поскорее б все кончилось, — шепчет в пуховый платок.
Поскорее б все кончилось! Осень, ноябрь и простуда,
Но не факт, что метелям зимы буду так уж я рад.
Мы с собакой гуляем вдвоем в никуда ниоткуда,
Там, где золото сбросил на землю слепой листопад.
В семь часов, как обычно, иду и гуляю с собакой,
Город маревом в небе дрожит, словно пух, невесом.
И вы знаете, осень повсюду расставила знаки,
Оставляя надежду, что это всего лишь мой сон.
Александр Гутин

Жора КОСТАКЕВИЧ
Фото из архива Александра Гутина