,

Анатолий Волков о Клинцах 60-х, своих вип-пациентах и невероятных случаях во время работы врачом скорой помощи

Наши постоянные читатели наверняка обратили внимание, что медицинская тема в «Разговоре без микрофона» практически отсутствует. Да, мы делали выпуски про коронавирус, но с обычными людьми, не докторами. Действующие врачи, работающие в государственных медучреждениях, к сожалению, не очень хотят идти на контакт. Но закрывать 2020 год другой темой, не связанной с медициной, было бы как-то неправильно. И тут снова хочу поблагодарить Аллу Кушнереву, благодаря которой мне удалось установить контакт с Анатолием Волковым, известным на всю Россию врачом. Если перечислить его вип-пациентов, у некоторых может закружиться голова — Шуфутинский, Чубайс, Матвиенко, Рубальская и многие другие.
Анатолий Викторович любезно пригласил меня в свою частную клинику в Москве. От таких приглашений, как известно, не отказываются. В его уютном кабинете мы проговорили 2,5 часа. В первой части интервью с доктором Волковым тема медицины не будет главной. Хотя его истории из времен работы на скорой помощи — это едва ли не самое смешное, что было вообще в нашей рубрике за все время ее существования. И все же я бы назвал первую часть нашего интервью энциклопедией города Клинцы 60-х годов. Впрочем, Анатолий Волков в курсе событий, происходивших в Клинцах и в этом году. Расставались практически друзьями — собеседник подарил мне свою книжку!

— Анатолий Викторович, готовясь к нашей встрече, в одной из статей о Вас прочитал следующее: «Доктор Волков не разрешает себя фотографировать, практически не дает интервью и не встречается с журналистами». Что из этого правда?
— После открытия моей клиники года два я ни с кем из прессы не разговаривал. При этом у меня выходили скорее даже не интервью, а концептуальные статьи в изданиях, где работали мои друзья — это «Новая газета», «Московские новости». Но это редко, действительно не очень люблю общаться с журналистами. Пару раз был на телевидении, но сказал, что больше не приду к ним никогда. Они монтируют так, как понимают сами. А не понимают они ничего, поэтому получается бред сумасшедшего.

— Почему тогда согласились встретиться со мной?
— Нет, какие-то интервью я периодически даю и сейчас. Просто не люблю журналистов, которые приходят за скандалом, за «жареным». Я в эти игры не играю. А ты из Клинцов, с моей родины, это совершенно другое.

— Я приехал не за скандалом, мне интересны клинчане, которые добились успеха в своем деле.
— Один из таких — Ромуальд Перекрестов, сын друзей моих родителей. Делал с ним интервью?

— Еще нет, но мы на связи, предварительно уже договаривались.
— Он приезжал ко мне домой. Его маму звали Евлалия Ивановна, она работала лор-врачом во втором доме текстилей. Жили они примерно там, где сейчас на месте бывшего Дворца пионеров установлен безумный фонтан. Только чуть дальше, там были частные дома.

— Перекрестова Вы, наверное, неспроста упомянули?
— Да. Он откопал, что основателями Клинцов были два старообрядца — Клинец и Волк. Было весьма забавно узнать, что я родился в городе, который основали мои предки (улыбается).

— В Москве Вы живете уже более 40 лет, а как часто наведываетесь в Клинцы? Кто из родственников остался в Клинцах?
— Из родственников почти никого не осталось, кроме маминого двоюродного брата Григория, с которыми сейчас связи у меня нет. Даже не знаю, жив ли он. В молодости он всегда ездил на мотоцикле «Ява» с коляской. Наверняка есть еще дальние родственники, которых я не знаю. Последний раз был в Клинцах в 2012 году, когда мы с одноклассниками отмечали 40-летие нашего выпуска из школы. Вообще я не очень люблю ездить, да и не получается. Зато друзья приезжают ко мне в Москву. Если я куда-то уезжаю, то сразу накапливается огромный список пациентов и проблем.

— Сколько дней тогда провели в Клинцах?
— Два дня. Мне еще нужно было повидаться с директором гимназии (на тот момент — прим. авт.) Ларисой Мартыненко. Кстати, с ней у меня связана интересная история.

— Рассказывайте!
— Я этого не помню, она сама мне рассказывала уже при встрече несколько лет спустя. Она вела русский язык и литературу. Свой первый после института урок Лариса Мартыненко провела в моем классе (смеется). Я был вредным школьником, довел ее до слез своими безумными вопросами, и она убежала в учительскую. Завучем тогда был Василий Чуланов — бывший боксер или борец с лысой головой. Он ее выслушал и начал смеяться. Она спрашивает: «Что Вы смеетесь?» Василий Ильич отвечает: «Волков тебя уволил с урока!» В итоге он привел ее обратно в класс.

— Насколько сильно отличаются современные Клинцы от Клинцов 60-х годов, в которых прошло Ваше детство?
— Мы ведь тоже другие. Мы жили в одиннадцатом доме по улице Парижской Коммуны, напротив Пионерского сквера, за ЦУМом. Рядом был дом, где жили две семьи, одна из них — семья родного брата моей бабушки. А на углу проспекта Ленина и улицы Богунского полка — дом моих предков по отцовской линии, там жила мама моего отца, я проводил там много времени. В другой части дома жили две сестры другой моей бабушки — маминой мамы. Вся родня была рядом — это была внутрисемейная территория, перемещаться по ней было очень удобно. Я почти ни разу не был в детстве в районе улицы Декабристов, за Стодолом. Напротив нашего семиподъездного дома были клумбы с кустами, на которых росли ягоды. Нашим любимым развлечением было щелкать эти ягоды. Кусты были высокие, мы выстригали середину и делали там хранилища. Также напротив дома был детский сад №2, куда меня водили, а рядом Дом рабочих с кучей моих одноклассников (Анатолий Викторович делился воспоминаниями о дворе детства с особым увлечением, показывал все буквально на пальцах и на карте города — прим. авт.). Во дворе Дома рабочих мы играли в футбол, взрывали карбид у дверей кинотеатра.

— Да Вы хулиган!
— Один раз за это дело я получил по ушам от папы. В бутылку из-под шампанского наливали воду, сверху запихивали траву и клали карбид. Запечатывали и клали под дверь кинотеатра. Когда люди выходили после сеанса, дверь сбивала бутылку, и секунд через 20 раздавался взрыв. Бутылка оставалась после падения за дверьми, поэтому для людей это было безопасно, но грохот стоял страшный. А мы смотрели за этим из укрытия.

— Как Вам современные Клинцы?
— Они другие… В центре стояло замечательнейшее здание — Дом пионеров. Какому ослу пришло в голову его сломать? В детстве я ходил в Дом пионеров на разные кружки. Говорят, его же даже взорвать не могли — такое крепкое здание было.

— Насколько я знаю, Вы учились в первой школе.
— Оканчивал ее, но сначала я учился во второй школе. Причем я заходил в нее через заднюю дверь, жили ведь мы напротив. Потом мы переехали. А я еще сильно поругался с директором школы. Пришлось переводиться в первую школу, это было в восьмом или девятом классе. Директором школы был Григорий Перлин, папа приятеля, с которым мы вместе ходили в детский сад. В первую же неделю в новой школе я что-то устроил, Григорий Савельевич вызвал меня в кабинет и сказал: «Еще раз что-то подобное устроишь, выгоню! Веди себя прилично». Перлин был насупленный, не улыбался никогда. Отмечу, что у меня даже было не два класса, а все три, потому что из моей детсадовской группы меня и еще троих ребят оставили еще на год в саду, а остальные уже пошли в школу. До сих пор со многими дружу, все же жили в соседних дворах.

— Чем запомнились детские годы?
— У одного из школьных друзей дома появился цветной телевизор «Неман» с малюсеньким экраном и длинной трубкой. В него была вставлена пленка трех цветов — зеленая, розовая и голубая. По вечерам к нему набивалась целая толпа школьников, хотя программы шли на белорусском языке, и почти ничего не видно было. А так детей в то время утром выставляли на улицу, только в обед свистели — загоняли домой поесть. Наш двор был разделен на секции, в каждой стояла беседка, между ними были проходы, клумбы. Далее шли сараи и место, где мы гоняли в футбол. Хорошо помню здание ратуши, только войдя в которое ты чувствовал феерический запах сургуча. На втором этаже была почта, а в «предбаннике» стояла ванна с сургучом, где можно было самому запечатать посылку. На первом этаже здания ратуши была парикмахерская, где стригли ручной машинкой. Стригли всех изрядно, поэтому там всегда на линолеуме скапливались солидные груды волос, которые дико красиво сметали шваброй (смеется).

— Чем занимались ваши родители?
— Папа — Виктор Иванович, зубной техник, проработал в поликлинике лет 50. Сначала она была во дворе детской больницы в небольшом домике, потом переехала в двухэтажный дом (возле дома с молочным магазином) на проспекте Ленина. Далее стоматология переехала на Кюстендилскую, а затем уже в хоромы на улицу Гагарина. Папа ушел с работы примерно в 2000 году, когда ему было уже под 80 лет, а в 2003-м я забрал родителей в Москву. Последние 12 лет родители прожили в Москве, оба умерли в 2015 году. Сначала папа заболел, потом и мама ушла от этого стресса. Маму звали Нелли Михайловна, она всю жизнь проработала преподавателем в текстильном техникуме. Вела два страшных предмета (смеется) — сопромат и начертательную геометрию.

— Слышали историю про здание техникума, которая произошла в этом году в Клинцах?
— Да, я видел этот безумный проект, безумную картинку. Мне мой друг Владимир Денисов присылал информацию об этом. Я даже просил его съездить к техникуму и сфотографировать то, что там сейчас происходит. Думаю, что на этих ребят можно подать в суд и просто разорить их.

— Только проект государственный. Еще у нас спилили почти все деревья в парке Воровского и уничтожили историческую ограду.
— Там же был кинотеатр Ленина, который сгорел. В парке есть два памятника, подобных которым в России больше нет. Памятник в честь 25-летия первого съезда РКП, а также памятник Пушкину. Я в детстве никак не мог понять, почему на нем нет надписи. Потом уже узнал, что его поставили в 1942 году немцы к дню рождения Пушкина. Это еще дореволюционный парк общества пожарных. Из пруда брали воду для тушения пожаров.

— Сейчас пруд огородили, по всей видимости, в следующем году его засыплют. Говорят, на месте пруда хотят построить многоэтажку.
— Ну, как обычно… Голова съехала. Раньше в городе было много парков, помимо парка Воровского. Парк в центре занимал большую площадь, чем сейчас. На пересечении проспекта Ленина и улицы Октябрьской были только тротуары, а сразу за ними стояла ограда, и начинался парк. В конце парка был летний амфитеатр в форме длинной трубы, на месте которого сейчас здание почты. Помню, как с церкви рядом с парком снимали кресты — это было в 1962 году. Женщины тогда кричали страшно. Причем снимал кресты мой сосед. Военные переодели его в военную форму, чтобы вывести с территории храма, иначе женщины его бы там растерзали. В городе была еще одна уникальная и очень красивая церковь — Троицкая. Это огромное деревянное здание в районе улицы Богунского полка, построенное без гвоздей и чертежей. Там был похоронен один из моих дедов, служивший в этом храме. Во время сварочных работ в 1972 году там случился пожар, церковь полностью сгорела.

— Учились в школе хорошо?
— С учебой проблем не было, учился хорошо. А вот с поведением было совсем никак (смеется). Я был бандитствующим ребенком. Учительница истории из второй школы, увидев меня, переходила на другую сторону улицы (смеется). Это было и во время моей учебы там, и после перехода в первую школу. А потом к ней в класс пришли учиться мои младшие брат и сестра. Учительница истории читает журнал и видит две фамилии Волковы. Спрашивает у них: «Вы такие же сволочи, как ваш старший брат?» (смеется) Еще во второй школе была завуч по идеологической и воспитательной работе, звали ее Идея Райская. Когда я учился в шестом классе, мне поручили нести какой-то портрет на демонстрации, я отказался, сказал, что «мне рожа не нравится». Бросил его и ушел. Идея Михайловна назвала меня антисоветчиком, стала жаловаться моей бабушке. А моя бабка была старой большевичкой, чуть ли не с 1908 года. Что ей моя бабка, старая лагерница, сказала, не знаю. Но после их разговора завуч по идеологической работе по имени Идея обходила меня стороной.

— Об образовании в те годы, которое давали в первой и второй школах в Клинцах, ходят легенды. Действительно там был настолько высокий уровень?
— Действительно. Из 30 человек, учившихся в моем классе, около 25 ребят получили высшее образование. По тем временам — это очень много. Педагогов мы звали по инициалам. Физик — ЗИЛ — Зиновий Ильич Ланцман. Он работал во второй и первой школах. Химию вела Зоя Ивановна Суяркова — ЗИС. Историю вел замечательный человек, которого мы звали ЖПС — Железный Павел Самуилович. Все они были действительно хорошими учителями! И в целом уровень педагогов был очень высок. А еще в то время было принято давать детям музыкальное образование.

— Многие ли из Ваших одноклассников добились серьезных успехов в карьере?
— Сказать, что многие стремились построить карьеру, не могу. Но среди моих одноклассников есть люди, добившиеся успехов в своих отраслях. Некоторые уехали в Израиль, как Миша Перлин, Миша Дворкин и несколько девочек.

— Какие предметы Вам нравились больше всего в школе?
— Биология, физика, литература, география.

— Почему Вы остановили свой выбор на медицине?
— Сначала я хотел стать зоологом, но в какой-то момент меня посетила странная мысль о том, что зоологи изучают животных в тушке. На этом моя идея с зоологией отпала, осталась только медицина. Хотя в роду у меня не было ни одного врача. Сейчас в семье появился еще один врач — это дочка моего брата. Я потащил вместе с собой поступать в Москву приятеля, Сашу Разумовского, с которым вместе ходили еще в детский сад. Теперь он главный детский хирург Москвы. Он жил в домике на улице Союзной, где мы тоже собирались.

— Куда пошли учиться после школы?
— Во 2-й Московский государственный медицинский институт имени Н.И. Пирогова. Учился на врача-педиатра.

— Насколько серьезно отличался уровень жизни в 70-е годы в Москве и Клинцах?
— В Клинцах было вкуснее и сытнее (смеется). В Москве питался в столовой, что-то сами готовили. Зато было весело. Но на втором курсе я бросил институт, мне не понравилось учиться — поругался на одной из кафедр. В декабре вернулся в Клинцы, а в мае меня призвали армию. Причем в Клинцах я устроился в детский дом, работал нянечкой.

— Где служили?
— Первые полгода службы был в ракетной учебке в Коломне. Но из-за длинного языка и абсолютной неспособности выполнять чужие команды из сержантской учебки уехал единственным рядовым. Из нашей учебки народ уехал служить в Прибалтику, Грузию, Молдавию. А меня отправили в Маньчжурию.

— На сопки?
— Еще южнее, ближе к Даурии, там сопок нет, там степь (Даурия — историко-географический регион в пределах современных Республики Бурятия, Забайкальского края и Амурской области — прим. авт.). Отслужил там полтора года с удовольствием. Служил как раз в той офицерской части, которая в 1962 году пыталась въехать на Кубу с ракетами. После этого ее отправили на Дальний Восток. В основном она была офицерской, тогда ввели должности прапорщиков. Меня, как недоучившегося в вузе, поставили на должность прапорщика. Чудесно провел там время с большой зарплатой. Условно говоря, если солдат тогда получал 3 рубля 80 копеек, у меня зарплата была 23 рубля 80 копеек. В это время в библиотеке части подошел срок списания большого количества книг. Их пускали под нож, но я смог выкупить по остаточной стоимости порядка 200 томов, которые потом привез с собой домой. Это были интересные книги, например, древнегреческие трагедии. Самая дорогая по стоимости книга — «Житие протопопа Аввакума». По остаточной стоимости это академическое издание стоило 1 рубль 15 копеек.

— Дедовщины не было?
— Я приехал из учебки после полугода службы, к тому же стал прапорщиком, ко мне несильно и подойдешь — можно получить (смеется). Служба была спокойной.

— Что было после армии?
— Я приехал и восстановился в Москве в своем институте. Тогда ко мне там уже никто не приставал. Я сразу пошел работать — сначала медбратом на втором курсе, потом еще где-то, а после четвертого курса устроился фельдшером в скорую помощь.

— Тяжело было учиться?
— Да как-то в кайф. Когда закончились такие предметы, как история партии и прочая ерунда, стало очень хорошо.

— Далее была ординатура?
— Интернатура — это седьмой год обучения, она была у всех.

— Как складывалась Ваша карьера в советские годы?
— После института я остался работать в скорой помощи. Там было хорошо, никто тебя не трогает — сутки отработал, двое — свободен. Там я отработал 15 лет — с 1979 по 1993 год включительно. Потом ушел в частную практику, которая к тому моменту у меня была большой.

— Вспомните самые необычные случаи за годы работы врачом скорой помощи в Москве.
— Таких было сколько угодно. Расскажу один из моих любимых. Дело было в четыре утра. Обычно, если приходил вызов в это время суток, то это обязательно пятый этаж в доме без лифта. Дело же происходило в то время, когда в подъездах воровали лампочки.

— О, прекрасно его помню — конец 80-х — начало 90-х.
— Да, еды в стране нет… Итак, нам сообщили, что у 13-летней девочки болит живот. Мы топаем на пятый этаж, светим фонариком, чтобы не наступить на что-нибудь. Подхожу к двери, протягиваю руку, чтобы постучать, но в этот момент дверь открывается, причем дверь на цепочке.

— Дверные цепочки — еще один привет из 90-х.
— Открыла дверь женщина. Спрашиваю: «Скорую» вызывали?» Отвечает: «Вызывали». Уточняю: «Что случилось?» Ее ответ сражает наповал: «Вы знаете, у моей дочки начались месячные». Говорю: «Замечательно! И???» Тут она добивает: «Я хотела спросить, чем ее можно кормить?» Мой ответ прозвучал мгновенно и довел мою медсестру до истерического смеха: «Кормить можно бараниной нежирных сортов». Вызывавшая «скорую» женщина поблагодарила меня и закрыла дверь.

— Это из серии «нарочно не придумаешь». Давайте еще историю!
— Однажды на меня написали жалобу. Дело было так: вызов опять поступил среди ночи, правда, в этот раз дом был с лифтом. Выходим из лифта, слышим из квартиры такой густой мат, что можно повесить на него одежду и заходить. Заходим в квартиру, сидят папа, мама, бабушка и дедушка. Все сильно нетрезвые. Взрослые дико ругаются между собой, а перепуганный ребенок, которого разбудили, сидит в углу и не понимает, что происходит. Ему спать хочется, а вокруг все кричат. Я спрашиваю, что нужно, на меня сначала даже внимания не обратили. Уточняю, что я из «скорой», тогда отец ребенка извиняется и приглашает пройти. Указывает на стоящий на столе детский горшок и говорит: «Вот!» Спрашиваю: «И что?» Предлагает мне заглянуть, а там глисты. Спрашивает, что им делать. Я уточняю: «Мука есть?» Отвечает, что есть. Говорю: «Неси. Разведи тесто, сделай колбаску, положи по краям горшка, чтобы они не разбежались. А утром отнеси в поликлинику, потому что это работа участкового терапевта». Они в точности выполнили мои рекомендации и отнесли горшок со всем содержимым и тестом. Там сказали врачу, что в скорой помощи им велели слепить эту колбаску из теста, чтобы глисты не разбежались. Доктор написала жалобу на меня. Меня вызвали к руководству, но я сразу сказал: «Хотите разбираться с этой жалобой? Тогда я напишу заявление об увольнении и до свидания». Естественно, на этом все закончилось, жалоба никуда не пошла.

— После такой истории не могу не спросить: смотрели ли Вы фильм «Аритмия» о работе современной скорой помощи?
— Нет. Но современная скорая помощь — то же самое, только перерывов меньше. Абсолютный бардак, причем они повесили GPS-ки на всех. У них полчаса обед и полчаса ужин, а остальное время они крутятся как белки в колесе. Раньше «скорая» была веселая!

— Это я уже понял!
— Однажды, когда я еще работал врачом на «скорой», нам выдали средства для наркоза, который пациент может поставить себе сам. Это такая трубочка с флакончиком. Например, у пациента что-то с ногой, он вдыхает из этой трубочки и отключается, а трубка выпадает изо рта, передозировки при этом не будет. Через три недели эти трубочки у нас забрали.

— Кто-то умер от такого самонаркоза?
— Нет, просто половина бригад не могла выехать на вызовы. Они надышались из этих трубочек и по стенке шли (смеется).

— Были в Вашей практике случаи, когда пациент умирал во время вызова?
— Были случаи, когда приезжаешь, а пациент уже мертв. А так, чтобы умер во время вызова… Было лишь однажды. Это не был вызов в квартиру, это был человек, которого сбила машина, мы его подобрали на улице. Еще был случай, когда нам не удалось «завести» ребенка-утопленника, неудачная реанимация. Я не мог понять, почему он не «заводится» — сердце не запускалось. Потом выяснилось, что он не просто утонул в бассейне, а еще и ударился головой, у него было кровоизлияние в мозг. Вообще я хорошо работал, и бригада у нас была хорошая.

— В открытых источниках написано, что в 1997-м вы ушли из больницы и начали заниматься научной деятельностью. Верно ли это? На мой взгляд, это звучит довольно странно — в те годы наука явно не была хорошим источником дохода.
— Все не так — я ушел из скорой помощи 13 мая 1993 года. К этому времени у меня уже была частная практика, причем она была уже лет двенадцать. В 1991 году я попал на вызов к ребенку, который оказался сыном моей однокурсницы. Я ей говорю, что хорошо бы посмотреть, как кровь реагирует на продукты. Она мне в ответ: «Какие-то новые анализы появились. Давай попробуем?» Я согласился. Она меня познакомила с человеком, который делает эти анализы. Стали пробовать — заработало! Эти были иммуноглобулины G4, про которые тогда никто еще не слышал. Спустя семь лет, в 1998 году, я познакомился с компанией людей, один из входивших в нее был профессором биофака МГУ. Я сказал ему, что давно работаю в этом направлении, а он предложил идею смотреть живую кровь, а не иммуноглобулин и белки. На лабораторную отработку этой технологии и клинические испытания на пациентах ушло года два. В конце 2001 года я открыл клинику. Официально она открылась в 2002-м, но уже в декабре 2001-го мы работали.

— Это не та клиника, в который мы сейчас с Вами находимся?
— Нет, та была во Дворце молодежи на Фрунзенской. Сюда, на Профсоюзную, мы переехали в 2011 году.

— Вы зарегистрировали патент на изобретение №2152616 «Способ диагностики индивидуальной чувствительности организма к пищевым продуктам» от 19.05.1999 г., а также патент на изобретение №2185178 «Способ коррекции и оптимизации питания пациентов для оздоровления организма и снижения избыточного веса (IgG4)» от 2001 г. Можете коротко пояснить оба этих изобретения?
— На самом деле этих патентов по идентификации продуктов через кровь гораздо больше — штук пять точно. Еще есть патент на фильтры, новый патент на экстракты, совместный патент по диагностике иммуноглобулина с той барышней, о которой говорил чуть выше. Обо всем этом можно прочитать на сайте нашей клиники, вряд ли читателям будет интересен мой подробный рассказ об этом сейчас.

— Согласен. Я прочитал, что свою клинику Вы открыли на деньги спонсоров — Ваших благодарных пациентов.
— Это правда, у меня было много пациентов, которых принимал дома, сидя в шортах и майке. Мне было так удобно, вокруг звери, птицы (у Анатолия Викторовича и сейчас в рабочем кабинете огромные аквариумы (один из них на 2,5 тонны) и другая живность — прим. авт.). Но пациенты говорят: «Хватит тебе дома принимать, построй клинику!» Рассчитался за все довольно быстро. Последний год перед открытием клиники я даже не брал новых пациентов. Скопилась такая безумная очередь, что когда открылась клиника, был полный обвал. В мае 2002 года, через несколько месяцев после открытия, я прекратил на три месяца прием анализов, потому что не справлялись ни лаборатория, ни доктора.

— Это был эффект сарафанного радио?
— Да, только сарафанное радио! Я никогда не связывался с газетами в плане рекламы. У меня были пациенты, которые знали, куда идут.

— Как раз насчет пациентов. Цитата из статьи о Вас: «О том, что они «худеют по Волкову», рассказывали Галина Волчек и многие актеры театра «Современник», Валентина Матвиенко, Лариса Рубальская, Ольга Бакушинская, Михаил Шуфутинский, Анатолий Чубайс, Михаил Лесин, Михаил Швыдкой, Дмитрий Рогозин и многие другие». Я не буду просить Вас перечислять фамилии Ваших известных пациентов по понятным причинам. Спрошу так: сколько примерно процентов из приведенного списка вип-персон действительно обращались к Вам за медицинской помощью?
— Рогозина точно не было. У меня же работали десять докторов, кто-то мог пройти и мимо меня. Из твоего списка, кроме Рогозина, у меня не было еще Бакушинской, я просто не знаю, кто это. Все остальные, перечисленные тобой были пациентами моей клиники. За время работы на дому в 80-90-е годы (до открытия клиники) у меня было примерно 25 тысяч пациентов.

— Раз люди шли, значит, эффект был!
— Конечно, иначе бы не ходили. Это они думали, что просто худели, а на самом деле многие еще поправляли здоровье.

Жора КОСТАКЕВИЧ
Фото из сети Интернет
Продолжение
в следующем номере