,

Художник Дмитрий Пауков о 13-летней учебе в вузах, Илье Глазунове, однокласснике Фридзоне и дружбе с послом Судана

Впервые о талантливом художнике Дмитрии Паукове мне рассказал его преподаватель в художественной школе Сергей Закаморный. Тогда же я узнал, что он реставрировал икону в Храме Гроба Господня в Иерусалиме. Понятно, что пройти мимо такого героя «Разговор без микрофона» не мог. Совершенно уникальный рассказ Димы о работе в Иерусалиме мы отложим на вторую часть интервью. А сегодня вы узнаете о том, как прошло его детство в Клинцах, о его рекордно долгой даже для героев нашей рубрики учебе в высших учебных заведениях, об Академии Глазунова и ее создателе. Отдельное место в первой части отведено рассказу Дмитрия Паукова о его дружбе с дипкорпусом Судана в России, а также о его поездке в эту полузакрытую и загадочную африканскую страну.
Хочется выразить особую благодарность Ларисе Безносенко, которая перед Новым годом сообщила, что Дима находится в Клинцах, а потом еще и любезно предоставила помещение «Мозаики», где и состоялась наша встреча с художником. Все это происходило на фоне вырубки корабельных сосен возле стадиона «Труд». В первые дни 2021 года Дмитрий активно участвовал и продолжает участвовать в борьбе активистов за спасение памятника природы — паркового леса в районе «Труда». Кстати, далеко не единственный из героев «Разговора без микрофона». Скажу больше: почти вся команда, спасающая сегодня лес, прошла через нашу рубрику. Именно эти люди и есть настоящая элита Клинцов. Интеллектуальная и культурная элита, а не та, которая может похвастаться только своими портфелями и особняками.

— Дима, последний месяц ты активно участвовал в культурной жизни Клинцов. Где ты вообще живешь и как часто выбираешься в родной город?
— Живу в Москве. Последние два года приезжаю на Новый год, этот раз надолго. Сейчас у меня была сезонная работа, участвовал в реставрации особняка Морозова в Москве. Но зимой реставрировать уже нельзя, поэтому приехал отдохнуть в Клинцы.

— В каких мероприятиях в Клинцах участвовал за прошедшие недели?
— До Нового года это был мастер-класс по портрету, который попросила провести в «Мозаике» Лариса Безносенко. Это был первый подобный опыт для меня. На мастер-классе были дети и преподаватели.

— Получается, что проводил мастер-класс, в том числе и для своих бывших преподавателей.
(смеется) По сути, так и было. Еще после Нового года был мой творческий вечер, тоже в «Мозаике».

— Твои родители имеют отношение к живописи?
— Никакого. Мою маму зовут Зоя Логвиновна.

— Я не ослышался с отчеством?
— Нет, ее отец из старообрядцев. Имя Логвин я нигде не смог больше найти. Возможно, его записали с ошибкой, обычно встречается имя Лонгин. Когда мама работала в детском саду, дети никак не могли выговорить ее отчество (смеется). Сейчас мама уже на пенсии. Она много, где работала, последнее время, перед пенсией, в Доме ребенка. Папа, Василий Петрович, работал на Калинзаводе, он умер в 1990 году, когда мне было четыре года. Еще у меня есть младшая сестра Катя, она отучилась в Брянске на архитектора. Причем мы с ней ходили в один класс художественной школы в Клинцах, начали учиться в один год. Она как раз и собралась идти первой. Мне тогда в 12 лет стало обидно, что она младше и пошла в художку.

— В каком возрасте начал рисовать, чем еще увлекался в детстве?
— Нравилось рисовать и в обычной школе, а учиться этому начал уже в художке. До девятого класса не думал о том, что свяжу свою жизнь с живописью. Мне еще нравилась история. Но именно в этом возрасте решил, что точно буду поступать в художественное училище.

— Почти все твои школьные годы пришлись на 90-е и самое начало «нулевых». Какие у тебя воспоминания связаны с этим временем?
— Прекрасные воспоминания. Первые девять классов я отучился в четвертой школе, а последние два года — в гимназии.

— Почему перешел?
— Из трех девятых классов в четвертой школе сделали один десятый, так получилось, что мне места не хватило (смеется).

— Учеба в школе была в радость или школа оставила не самые приятные воспоминания?
— Конечно, в радость — мне нравилось ходить в школу. До девятого класса у меня было только две «четверки» — по русскому и немецкому языкам, остальные — «пятерки». В гимназии учился в гуманитарном классе, там уже к некоторым предметам, например, математике, относился не так серьезно. Школу окончил без «троек». В гимназии все ходят на факультативы, но я не ходил, говорил, что у меня учеба в художественной школе. Любимым предметом была история, я единственный из класса ходил на городские олимпиады по истории. Однажды занял шестое место.

— Кто из твоих одноклассников добился успехов в своей деятельности?
— Александр Шевель стал кандидатом исторических наук, сейчас работает учителем в четвертой школе. Еще со мной в одном классе учился баскетболист Виталий Фридзон.

— С Фридзоном сейчас общаешься?
— Так получилось, что мы никак не можем с ним состыковаться на встречах одноклассников. То меня нет, то его.

— Преподаватели художественной школы выделяли тебя на фоне других учеников?
— Это надо у них спрашивать (смеется). В художку ведь некоторые ходят ради развлечения, кого-то родители заставляют, а кому-то действительно интересно. Я из последней категории. В художественной школе учатся четыре года, я окончил ее одновременно с десятым классом. А дальше можно было пойти еще на один год, позаниматься для поступления, что я и сделал. В этот пятый класс художки один парень ходил три года (смеется). Причем изначально его заставили пойти в художественную школу родители, но со временем он втянулся. Я учился в художке вместе с Сашей Макеевым, потом мы вместе учились и в Академии Глазунова.

— Школу ты окончил в 2003 году, а вуз — только в 2016-ом. В последнее время я уже не раз удивлялся продолжительной учебе героев нашей рубрики, но ты, как кажется, побил все рекорды. Давай по порядку: почему решил поступать в Брянский госуниверситет (БГУ) и на кого учился?
— Я поступал одновременно в художественное училище и в БГУ, чтобы подстраховаться. В училище не поступил, а в БГУ прошел. В художественном плане училище — более серьезное заведение, хотя это не вуз. Но в БГУ у нас тоже преподавали педагоги из училища, три из них окончили высшие художественные учебные заведения. Я поступил на специальность «изобразительное искусство».

— Много тебе дала учеба в БГУ в плане развития в профессии?
— В училище, наверное, в этом плане я бы получил больше, там в два раза больше часов по специализации. Но в плане общего развития БГУ дает больше. И учеба в этом вузе помогла мне при поступлении в Академию Глазунова в Москве. В училище на общеобразовательные предметы внимания не обращают, а в БГУ — наоборот. Обычно у художников русский язык, литература и история «провисают», лишь бы как-то сдать. А у меня эти предметы были на уровне.

— БГУ ты окончил с красным дипломом.
— Об этом лучше вообще не писать.

— Почему? Ты сам его покрасил в красный цвет?
(смеется) Нет, речь о другом, но это секрет.

— Так мы и собрались, чтобы все секреты сделать достоянием общественности!
— Когда поступал в Академию Глазунова, не стал говорить об уже имеющемся образовании. Тем более было много поступающих ребят из Брянского художественного училища, вопросов ко мне не возникло. Вообще поначалу у меня был другой план. Когда писал диплом в БГУ, то решил его просто не защищать и сразу ехать поступать. Подошел к своему научному руководителю и сообщил ему об этом. Владимир Мурашко задумался и говорит: «Ты диплом напиши, а там видно будет». В итоги диплом я написал.

— А плату за учебу в Академии с тебя брали?
— Нет, плату не брали, многие материалы предоставляли студентам бесплатно.

— Не рассматривал вариант устроиться на работу по специальности после окончания БГУ?
— Нет. Еще в художественной школе один из преподавателей говорил нам, что художник должен протий три ступени образования — начальную, среднюю и высшую. И я изначально понимал, что БГУ для меня — это средняя ступень.

— Это был случайно не переехавший потом в Брянск Михаил Шарапов?
— Нет, это был ныне покойный Сергей Гулаков. А с Мишей Шараповым у меня связана любопытная история. Пока я учился в Брянске, меня все спрашивали о нем, поскольку он из Клинцов. Но я отвечал, что не знаю его. Когда я уже учился в академии в Москве, мы с Сашей Макеевым приехали на каникулы в Клинцы. Идем по городу с этюдниками, а в Клинцах это в диковинку, могут подумать, что ты рыбак или просто чудик какой-то. Тут какой-то товарищ остановился и пристально смотрит на нас. Спрашивает: «А вы случайно не Пауков и Макеев?» А мы, быстро сообразив, спрашиваем: «А ты не Миша Шарапов, случаем?» Вот так и познакомились. Миша тоже рассказал, что его все спрашивали о нас, а он отвечал, что нас не знает.

— В Российскую академию живописи, ваяния и зодчества в 2008 году ты поступил с первого раза?
— Да, почти… Я понимал, что уровень там серьезный, поэтому решил для начала поступить на факультет реставрации, а не живописи. Думал, что год побуду на этом факультете, а потом перейду на факультет живописи. Но оказалось, что перейти нельзя, нужно поступать заново. Причем я отучился на факультете реставрации два курса. Шла летняя практика, когда я подал документы на другой факультет. Меня вызывает декан факультета реставрации и спрашивает: «Как так? Нам не нужны предатели, мы тебя отчисляем». А мне было все равно.

— Почему после первого курса не пробовал поступать на факультет живописи?
— Пробовал, но там надо понимать особенности Академии, многие вещи решаются единолично. Я пошел подавать документы, но мне отказали, сказав, что нельзя перевестись. Даже к экзаменам не допустили. Тогда я хотел подать документы в Суриковской институт, но уже не успел.

— В результате потерял еще год?
— Я бы так не сказал. Факультет реставрации схож с факультетом живописи по предметам, только плюс еще изучаешь реставрацию. Единственное — нет композиции. Так что я на втором курсе даже готовился к поступлению, рисовал. А сейчас в работе мне очень помогают знания, полученные на этом факультете, именно в плане реставрации.

— Я не совсем понял, если после первого курса тебе не разрешили подать документы, но почему дали добро после второго?
— Я сам удивился, уже успел подать документы в Суриковский институт, но тут решил попытать счастье в своей Академии. И у меня приняли документы. В итоге поступил в свою же Академию Глазунова. На последнем экзамене — собеседовании — был любопытный момент. Там сидели все преподаватели и сын Глазунова. Про меня говорят, что мы его уже все знаем, он у нас учится на факультете реставрации. А сын Глазунова выдает: «А что, нельзя было его просто так перевести с факультета на факультет?» И довольно полезно было снова оказаться на первом курсе факультета живописи, где более серьезная подготовка именно по рисованию. Мы учились с девяти утра до десяти вечера.

— Тяжело было учиться?
— Да, но интересно. Мне ко всему помогли два оконченных курса. Руководство сказало, что перезачесть ничего нельзя, надо снова ходить на лекции по совпадающим предметам. Но некоторые преподаватели, например, по истории искусства, которую я отлично сдал, разрешили не ходить, сказали, что поставят «автоматом». А преподаватель по перспективе, слишком педантичный, на такое не пошел. Я его уговорил поначалу, он сказал, что могу не ходить. Но начал ставить в журнале пропуски. Меня вызвали в деканат, почему, мол, пропускаешь. Я к нему, а он отвечает: «Я «н» ставить обязан».

— Какой из вузов дал тебе больше в профессиональном плане?
— Конечно, московский. Но в БГУ тоже многому научился, благодаря отличным преподавателям, Николаю Енину, например, с которым мы дважды ездили во время учебы на пленэр в польский город Конин — побратим Брянска. До сих пор пользуюсь тем, чему научил меня в БГУ Владимир Мурашко. Тогда это было сложно воспринять. То, о чем он нам говорил, я стал понимать, когда учился в Академии Глазунова. Еще отмечу Владимира Волкова, Владимира Бурдина и Николая Колесникова.

— Тема твоей дипломной работы в академии довольно неожиданна: «Костюмированный бал 1903 года в Зимнем дворце». Почему выбрал именно ее?
— Почему неожиданная? На третьем курсе пишут малую картину, это даже в училищах есть. На выпускном экзамене пишешь уже большую картину. Мой третий курс в академии совпал с 400-летним юбилеем Дома Романовых. Нам сказали работать на любую тему, связанную с этой датой. Выбрал тему бала, потому что это последний крупный бал в истории Российской империи. Он прошел в 1903 году по предложению императрицы, которая хотела сделать бал в старинных русских костюмах, использовавшихся при одном из первых Романовых — Алексее Михайловиче. Потом началась война с Японией, заболел наследник, императрице стало не до балов. Был еще бал в 1913 году на 300-летие Романовых, но не такого масштаба. В итоге моя малая картина потом стала и большой дипломной. Я сделал еще повторение малого диплома для себя, потому что та картина осталась в Академии. Потом использовал ее на выставке, посвященной Романовым. Еще во время изучения темы узнал, что есть документальный фильм Бориса Селезнева «Последний бал», пришел на премьеру, где познакомился с хранителем коллекции в историческом музее. И он как раз предложил устроить выставку одной картины вместе с показом фильма. Недавно эту картину знакомая попросила на выставку в Твери.

— А большой диплом — это картина какого размера?
— У меня была 2 на 3 метра. Но это зависит от мастерской, я учился в историко-религиозной. Были еще портретная и пейзажная мастерские, портрет же не напишешь на всю стену. На диплом в Академии выделяют отдельный год. В итоге я там отучился в общей сложности восемь лет.

— Где жил во время учебы в Москве?
— В общежитии, с этим в Академии все отлично. Само здание Академии находится в историческом здании на Чистых прудах, на Мясницкой улице.

— В каком возрасте начал зарабатывать живописью?
— Первые заработки были в Брянске, когда учился в БГУ. Там я получал стипендию, чернобыльские — тысячу рублей. Но ведь готовился к Москве, а мама сказала: «Поезжай учиться куда хочешь, но материально помочь не смогу». На пятом курсе мне заказали серию портретов, которая какая-то организация дарила своим женщинам. Там было более 20 портретов, за каждый платили 500 рублей. На заработанные деньги поехал поступать. В Москве, когда уже поступил, начал налаживать связи. Подработки пошли с первого курса, платили чернобыльскую стипендию — 3 тысячи рублей. Там-то ребят из нашей зоны единицы, да и во всей Академии всего около 400 учеников. Глазунов выбивал много денег для Академии личным авторитетом, в том числе и на практику студентов. Первый и второй курсы вывозили на два месяца в Санкт-Петербург, оплачивали проживание в гостинице, давали суточные. Мы там рисовали в Академии художеств, копировали картины в Эрмитаже. После третьего и четвертого курсов вывозили на практику в другие города — Суздаль, Ростов. До нас возили студентов на практику в Италию.

— Тебе доводилось лично общаться с Ильей Глазуновым?
— Один на один нет, он был ректором, несколько раз за семестр устраивал встречи в актовом зале. Иногда мог устроить неожиданный просмотр.

— Его стиль живописи прививался студентам?
— Нет, он говорил, что студенты должны учиться классическому академическому искусству. В Академии преподают в основном его ученики.

— Наверняка с Глазуновым связаны какие-нибудь студенческие истории.
— Не каждую из них прилично рассказывать (смеется). Не подумай плохо, просто над ним подшучивали, повторяли манеру выражаться, воспроизвести ее было несложно. Преподаватели относились к нему с пиететом, по принципу: «Как Илья Сергеевич решит, так и будет». Когда все приходили на встречу с Глазуновым в зале, он предлагал студентам: «Задавайте вопросы!» Но все сидели и смотрели в пол. Если бы твой вопрос не понравился, то он мог бы даже отчислить из Академии или, как минимум, морально убить. Такие случаи реально бывали, даже перед дипломом, если, ему, например, не понравился диплом. Сейчас уже там мягче с этим. При мне он уже не преподавал, а раньше он приглашал первокурсников к себе в мастерскую, давал задание: за 15 минут придумать тему для композиции. Если не придумаешь, ты «труп» (смеется). На самом деле это правильно! Если ты за пять минут не придумаешь композицию, то ты никогда не придумаешь. Еще был интересный случай, когда мы вешали его картины для выставки. Он написал восьмиметровую картину «Раскулачивание». Ее же не вынесешь в дверь, ее надо снять, намотать на вал, разобрать раму, которая весила 600 кг. Свернули мы эту картину, и тут заходит Илья Сергеевич. Говорит: «О, это первокурсники, еще ничего не понимают, пойдемте ко мне чай пить». Заходим в кабинет, угощает пирожками. Часа два что-то рассказывает нам. Показывает на какую-то картину на стене и спрашивает, кто автор. Оказалось, что это картина не особо известного художника Батони.

— Первый раз слышу.
— Так даже я первый раз услышал тогда, хотя изучал историю искусств. Просто у него в коллекции есть оригинал. Говорит нам: «Вот, ничего не знаете». А в это время наши преподаватели возились с 600-килограммовой рамой. Зашли к нему в кабинет, попросили забрать нас в помощь. Он не отдал, сказал: «Сами таскайте, ваших студентов надо учить, им нужно послушать меня» (смеется).

— Чем предпочитаешь рисовать?
— Если писать, то маслом. Рисовать чем угодно могу, сейчас пастелью попробовал.

— Три твоих любимых художника?
— В Академии этот вопрос задают на вступительных экзаменах, и все боятся назвать художника, который не нравится Глазунову. А еще хуже назвать самого Глазунова, за этим последует уточняющие вопросы по его творчеству. Вообще такие вопросы на вступительных экзаменах мне были выгодны. Они спрашивали про любимое место, любимый музей. Я на все отвечал: «Клинцы». И рассказывал им про наш город, а они-то про него ничего не знают, поэтому никаких дополнительных вопросов задать не могут. Москвичам было сложнее, один абитуриент назвал любимым местом Чистые пруды, так его завалили вопросами. Любимыми художниками назову Михаила Нестерова и Александра Иванова.

— Из открытых источников узнал о четырех твоих крупных поездках. Первая была еще в далеком 2006 году — на пленэр в польский Конин. Как ты туда попал, чем тебе запомнилось это мероприятие?
— Конин и Брянск — города-побратимы. Пан Здислав Яцашек и общество Польша-Восток наладили диалог с БГУ, а у нас в университете было отделение регионоведения, на котором изучали культуру Польши и Белоруссии. Обмен студентами там был уже давно, но в какой-то момент родилась идея привести в Конин художников. Наш завкафедрой Николай Енин выбрал из студентов, кому можно поехать, чтобы не опозориться (смеется). Было несколько кандидатур, но некоторые ребята не решились ехать, потому что дорогу надо было сначала оплатить самому, а потом уже по чекам ждать компенсации от БГУ. Но я был готов ехать даже за свой счет. На следующий год уже мы принимали у себя польских художников, показывали им достопримечательности Брянской области. Мы должны были ехать уже только через год к ним, но Енин сдружился с паном Здиславом, который пригласил его на выставку. А одному завкафедрой все картины не довезти. По документам это проводилось как пленэр, но по факту нас использовали как рабочую силу. Поехали вдвоем с товарищем по БГУ. Оба раза были по десять дней, ездили в Варшаву и другие города. Конин, как и Клинцы, с населением 70 тысяч человек. Но отношение к культуре там другое. Не знаю, может, это у поляков в крови. Приезжали в места, где и смотреть-то не на что, например, в деревню, где живет 3 тысячи человек. Но даже там старое место никто не трогает, сохраняют. А в Клинцах отношение к этому иное. И еще в Польше нет ощущения, что находишься вне населенного пункта — из одного выезжаешь, в другой въезжаешь.

— Как ты попал в загадочный Судан в 2017 году?
— Во время написания диплома я попал на выставку Дмитрия Белюкина, из современных живописцев мне он нравится больше всех. Еще учась в школе, я слышал по радио его интервью. Он говорил, что Суриков написал одну большую картину, в ней много чего выразил, и я хочу также. Он выделил себе несколько лет, написал картину «Исход» про эвакуацию белогвардейцев из Крыма. В 90-е годы она была очень актуальной, идеально вписалась в то самое время. И вот на выставке Белюкин презентовал свою книгу. Я там разговорился с девушкой, которая переводила эту книгу на английский, рассказал ей, что пишу диплом. Она захотела позировать. Я, естественно, согласился, мне нужны были натурщики. Во время встречи она предложила написать портрет ее подруги — посла Судана в России. Оказалось, что посол Судана живет в здании готического стиля прямо напротив моего общежития. Причем ее балкон находится прямо напротив моего окна.

— Только не говори, что она позировала тебе, сидя на балконе.
— Именно так и было! Только я рисовал ее не из своего общежития, я пришел к ней в квартиру, а она позировала на балконе, на фоне Москвы. Она работала временным послом по экономическим вопросам. А тут намечался юбилей — 60 лет дружбы нашей страны и Судана. Это был 2016 год. Для этого посольство Судана сняло на три дня помещение в Центральном доме художника, чтобы презентовать достижения своей страны. Еще у нее родилась идея собрать художников, которые весь день рисовали бы во время этого мероприятия то, что они думают про Судан. И позвала меня. Собрались 25 художников, из моей Академии только я. Было объявлено, что победителей отправят в Судан. Но посол сказала, что если кто-то еще из художников хочет поехать, то они готовы принять, оплачивать нужно будет только билеты. Мои картины хвалили, но я не выиграл. Некоторые из победителей отказались ехать. Я вызвался, а в итоге они оплатили мне вообще все, включая билеты. Меня и еще трех наших художников, а также двух студентов из института туризма возили по всей стране две недели. С нами еще ездил ее сын, который свою страну узнавал вместе с нами, поскольку живет в других странах, куда посылают работать маму.

— Чем тебя удивил Судан?
— Из Москвы вылетали в жуткий мороз, а там по прилету было +30. Казалось бы, Судан — пустыня, что там смотреть. Но там древняя история, которой они гордятся. Утверждают, что древней, чем у Египта, первые пирамиды были построены у них. И там их больше, чем в Египте, но они менее изучены из-за сложной политической обстановки в стране. Туда, за шестой порог Нила, добраться путешественникам всегда было тяжело. В Судане не только пустыня, есть горы. Нас свозили на коралловые рифы на Красное море. Они считаются лучшими для дайвинга. В Египте миллиард туристов, а в Судане рифы сохранились. Страна закрытая, чтобы выехать из города или въехать в него, нужно брать разрешение в полиции. Но нас везде пропускали, даже визу мне толком не делали. Взяли паспорт и поставили печать — виза готова. Мы встречались в Судане с послом России. Еще я предложил сделать выставку по итогам этого визита. Посол поддержала эту идею. По возвращении в Москву мы два месяца писали картины, а потом устроили большую выставку в Доме актера. Суданцам все это выгодно, они хотят дружить с Россией. Наша страна собирается строить на их территории военно-морскую базу на Красном море. Судан же под американскими санкциями, это создает дополнительные трудности для работы посольства. Еще Судан категорически не дружит с Израилем, поэтому, когда я потом поехал в Иерусалим, старался, чтобы не узнали о моей поездке в Судан. В Израиле есть список стран, из которых въезд запрещен. Судан там под одним из первых номеров. В Судан граждан Израиля тоже не пускают. А граждан других стран, посещавших Израиль, при въезде в Судан будут тщательно проверять. Но мне повезло, я поменял загранпаспорт, поэтому отметка о моем визите в Судан не сохранилась. А в Израиле, когда выезжал, меня спросили, нужно ли ставить отметку о моем визите? Я сказал, что не надо. Тогда мне просто выдали отдельную бумагу.

— Судан — самая большая страна в Африке…
— Была, пока в 2008 году не отделился Южный Судан. Там с момента получения независимости от Великобритании в 1956 году десятки лет шла война. Все природные ресурсы как раз в Южном Судане, там коренное африканское темнокожее население. А в самом Судане живут арабы. Они не уживаются из-за ресурсов и по культурным моментам. После выставки в Доме актера мы провели еще несколько выставок картин на тему Судана, после чего нас пригласил посол и предложил высказать идеи. Я говорю ему: «Давайте снимем документальный фильм о Судане». А у меня много знакомых в сфере кино. Послу идея очень понравилась. Начали писать сценарий на основе наших пленэров в Судане. Решили, что мы поедем на месяц в институт в Хартум, на мастер-классы, и параллельно будем снимать фильм. Когда я был в Израиле, мне позвонил посол Судана и сказал, что он нашел спонсора, можно покупать билеты. И тут у них начался переворот, и въехать уже не получилось. Ждем, когда ситуация стабилизируется. Идея висит в воздухе, да еще и посол Судана в Москве сменился.

Жора КОСТАКЕВИЧ
Фото из архива Дмитрия Паукова