,

Андрей Бондаренко: от бомжевания до вступления в «Единую Россию», от панка до интеллигента

Сделать интервью с поэтом, писателем, журналистом и общественником Андреем Бондаренко меня просили давно.
Скажу больше: количество просьб от читателей рубрики «Разговор без микрофона», касающихся именно этого героя, побило все рекорды. Чаще, наверное, просят только Юрия Дудя позвать на интервью Павла Дурова. Но если Дуров до «ВДудя» пока так и не доехал, то Андрей Бондаренко наконец-то стал гостем нашей рубрики. Разговор затянулся на пять часов, едва не побив рекордное по времени общение с Валерием Купчинским. Андрей откровенно рассказал о ярких страницах своей биографии, а их, поверьте, немало. Мы постарались максимально оставить прямую речь героя, чтобы читатель мог прочувствовать градус нашей беседы. А начали мы ее с самопредставления Андрея Бондаренко.

— Андрей, в последние годы ты стал едва ли не самым цитируемым в СМИ клинчанином. Большинство горожан знают, что ты поэт, писатель, музыкальный критик. Как бы ты представил сам себя?
— Я журналист, потому что пять лет отдал этой профессии. Это достаточный срок для личностной деформации. Бывших журналистов не бывает. Все равно ты думаешь, пишешь и действуешь, как журналист, даже если ты не сотрудничаешь на постоянной основе с каким-либо изданием. Хотя я сейчас сотрудничаю с журналом «Пантеон андеграунда». Но я там не столько журналист, сколько редактор. Очень интересный опыт, ранее редактурой не занимался.

— Что это за журнал и давно ли ты с ним сотрудничаешь?
— Это интересное издание, значащееся самиздатом. Понятно, что это не тот самиздат, который был в прошлом веке. Это профессиональный уровень, полиграфия, редакция, журналисты, сеть распространителей. Но поскольку предмет их внимания — музыкальный андеграунд, то самиздат им очень подходит. Полуподпольная музыка, полуподпольное издание, распространяющееся при этом по всей России через рок-магазины. Они пишут о самостоятельном низовом движении, нацелены именно на бумажный вариант журнала. Главред публикует в Интернете только статьи из старых выпусков. Я сотрудничаю с ними с седьмого выпуска, сейчас готовится десятый. В год издается несколько выпусков.

— Как ты туда попал?
— Сергей Сапачев проводил в Клинцах квартирники, главный редактор журнала увидела эту информацию в Интернете и попросила сделать интервью. А я, как мне кажется, единственный действующий музыкальный журналист в нашем городе.

— Да, я других не знаю.
— Я взял у Сергея интервью, отправил в журнал. Через некоторое время главред присылает мне текст на редактуру. Удивился, что она именно мне прислала текст. Подумал, что, может, редактор заболел. Я отредактировал текст, после чего она позвала меня в штат помощником редактора. Эта работа сильно расширила кругозор, я узнал, что движение существует в каждом уголке, где есть хотя бы один человек, который начинает какое-то действие. Вокруг сразу образуется движение. Если это делается в приказном порядке, то это не то. Допустим, сидит человек, получает зарплату, и ему нужно сделать фестиваль. Он его сделает, но эффект будет не тот.

— Итак, в первую очередь ты журналист. А во вторую?
— Литератор, я ведь не только стихи пишу. Я никогда не мог подумать, что напишу прозу, которая выльется в какой-то проект. Но это произошло, Ольга Молявко сейчас дорисовывает иллюстрации к моему конкурсному тексту «Байки старого города».

— Не собирался говорить с тобой о политике, но в свете того, что мы встречаемся в день суда над Алексеем Навальным и спустя два дня после самого резонансного протеста нынешнего века в России, уйти совсем от этой темы было бы неуместно. Как ты относишься к протестному движению, родившемуся в январе 2021 года?
— Я настолько аполитичный человек, что в своей аполитичности не раз попадал в дурные ситуации. Их невозможно понять, если не знать, о чем я мыслю. Например, в 2008 году я вступил в партию «Единая Россия». Никакого давления на меня не оказывали. Мой шеф посоветовал вступить в партию, сказал, что это поможет моей карьере. Это было во времена работы в газете «Труд». Часть политически заряженных людей из моего окружения, узнав об этом, сказали: «Ты что делаешь? Ты же выказываешь недовольство по тем или иным вопросам, а сам вступаешь в партию ради карьеры. Ты предатель!» На что я резонно отвечал: «А эта партия разве не для этого создана?» Когда ты получаешь образование, то тебе тоже может многое не нравиться в процессе обучения. Но ты же все равно доучиваешься, чтобы потом устроиться на работу. Так я относился и к вступлению в партию. Я не выходил из партии. Просто забыл о ней, уйдя из газеты. Недавно вспомнил, когда случайно нашел членский билет.

— А как же членские взносы?
— В «Единой России» их нет. Уверен, что до сих пор числюсь там. Никакой партийной работой я не занимался, несколько раз был на партийных совещаниях как журналист. Мне очень интересно то, что происходит в обществе. Политика мне неинтересна, поскольку очень критично отношусь к тому, что там происходит. Пару лет назад мне показалось, что общество сильно поляризовалось. А сейчас оно поляризовалось еще сильнее. Я общаюсь с обоими лагерями. И когда общаюсь с любой из сторон, люди уверены, что я по умолчанию с ними. У нас есть не только те, кто поддерживают власть, и те, кто поддерживают протестное движение. Есть еще и третья категория — те, кто не поддерживает ни тех, ни других. Со всеми общаюсь, всех понимаю.

— Ты, конечно, ушел от ответа, но сделал это красиво. Я практически ничего не знаю о твоем детстве и юности. Где и когда ты родился, где провел детство?
— Родился 23 января 1981 года в Клинцах, недавно мне исполнилось 40 лет. Все детство провел в Клинцах, значительное время меня воспитывали бабушка с дедушкой. Но все это происходило в городе, в деревне я не прожил ни дня. В садик не ходил, у деда была приличная библиотека, поэтому я был книжным мальчиком. Много прочитал книг еще до школы.

— Расскажи о своих родителях.
— Уже лет двадцать родители живут в Санкт-Петербурге. Мама, Антонина Николаевна, сейчас на пенсии. В Клинцах она работала швей. Когда мне было семь лет, мама второй раз вышла замуж. Батя — великий человек, он смог стать мне настоящим отцом, несмотря на мой отвратительный характер. Он развивал мою тягу к чтению. При этом он пытался прививать мне и другие, на тот момент не совсем для меня понятные вещи. Он спортсмен, занимался гандболом. Отец брал меня с собой на футбол на Ленинку, в зал.

— Батя — это отчим, я правильно понял?
— Да, но Геннадий для меня отец. Мой родной отец от меня отказался, я его не знал. Он уже умер.

— У Геннадия какая фамилия?
— Бондаренко.

— Теперь я понимаю, что он точно для тебя родной отец. Кем он работал в Клинцах?
— Инструктором по спорту в ВОГе.

— Обычно из Клинцов уезжают дети, а родители остаются. В твоей семье все наоборот. Как так получилось?
— Я тоже уехал, но потом вернулся. Отец в Питере работает строителем.

— Ты вспоминаешь о школе с ностальгией или как о страшном сне?
— Поскольку детский сад я не посещал, то приход в школу был для меня определенным шоком, социализация была минимальная. Учился хорошо, но со школой у меня отношения не задались. Не считаю, что это вина школы. Учился я в первой школе, причем в параллели с нынешним директором гимназии Алиной Мартыненко. Она была одной из немногих, кто говорил со мной, как с человеком, а не как с чудной и невиданной зверушкой. Да, я не любил школу, но у нас были классные учителя. Любимый учитель — это, конечно, Михалыч!

— Это кто?
— Виктор Пугачев.

— Не знал, что он был учителем. Какой предмет он вел?
— МХК. Валерий Сустов вел у нас рисование и черчение. Еще выделю Анну Эпштейн, которая вела математику, и Елену Авдосенко, преподававшую английский язык. Мне вообще повезло с учителями английского, в техникуме это был Валентин Беляев. Это два замечательных преподавателя, которые могут научить английскому языку, но меня не научили.

— Какие предметы в школе были любимыми?
— Я не любил русский язык и литературу, несмотря на свою начитанность. Мне легко давались технические предметы. Участвовал в городских олимпиадах по алгебре и геометрии, несколько раз попадал в призеры. Нравилась мне история, МХК. На уроках МХК веселый дядя рассказывал нам о мировом искусстве. Он заложил в нас культурную базу, которую я потом целенаправленно развивал. Сейчас я каждый год бываю в Москве и Питере и посещаю музеи. Считаю, что сейчас я более-менее разбираюсь в искусстве.

— Почему после девятого класса ты решил поступать в техникум?
— Школа — великий уравнитель. Если ты в чем-то выделяешься, то с другой стороны тебя прихлопнут. Она так выстроена и по-другому, возможно, не может существовать. Мне в этой системе было некомфортно. Я был замкнутым, умение общаться в школе у меня так и не сформировалось. Вообще богата не внешняя моя биография, а внутренняя. У меня было несколько периодов слома мировоззрения, перехода из одного состояния в другое.

— Когда произошел первый из этих сломов?
— Когда ушел из школы. В техникуме у нас был чисто мужской коллектив, до этого никто никого не знал. Каждый хотел выделиться, в этой конкурентной среде мне было комфортнее и интереснее. В это время я понял, что могу выбирать себе окружение. Узнал, что в Клинцах есть люди, интересы которых схожи с моими. Первым из таких людей был Леша Симоненко. Забавный, невысокого роста, с огненно-рыжими волосами и гитарой. Таких людей раньше я видел только по телевизору.

— Почему ты пошел учиться в техникум именно на техника-механика?
— Родной дядя учился в техникуме, троюродный брат на два курса старше тоже учился на техника-механика. У меня была хорошая подготовка по техническим предметам, а на тот момент техник-механик — это была самая техническая специальность.

— Насколько высоким был уровень образования в клинцовском техникуме в конце 90-х?
— Так напряженно я нигде не учился. Когда после техникума я поступил в институт, то сказал: «Ребята, это все просто, у нас в техникуме такого не было». В техникуме на тот момент сохранялось советское образование. К советскому образованию есть вопросы, но, что касается технических наук, то оно было на высоте. Меня научили чертить. Правда, сейчас уже никто не чертит от руки, этот навык стал архаичным. Я всем рассказываю один факт из техникума, который тоже считаю поворотным для меня. Русский язык и литературу один год у нас вела Нина Гинзбург. С ней я полюбил эти предметы. Однажды мы у нее на уроке щелкали семечки, прямо на парту, кидая за учебник. Причем тогда меня нельзя было назвать невоспитанным человеком. Нина Моисеевна, человек старой закалки, интеллигентная, говорит: «Культурный и интеллигентный человек так никогда бы не стал себя вести». Про себя я подумал: «А что, мне их со скорлупками есть?» Однако эта ее фраза запала мне в голову, стал думать, почему я неинтеллигентный человек. А уже тогда я хотел стать таким человеком. И с тех пор стал растить в себе такого человека. Семечки с тех пор перестал щелкать вообще, иногда только тыквенные употребляю.

— Ты в те годы был уже юношей. Какими тебе запомнились Клинцы 90-х?
— Это было весело. О бандитских разборках и смотрящих за городом мы слышали, но меня и мою семью это никаким образом не коснулось. Я был неформалом, причем с разными образами: волосатым, с крашеными волосами и бритыми висками. Неформалом стал в техникуме. Так что в 90-е нам было классно всем вместе. Мы проводили подвальные фестивали, по нынешним временам это не фестиваль, а полный андеграунд. Что касается достатка, то у родителей в 90-е, как и у большинства людей, с этим было все печально. Тогда хорошо зарабатывали предприниматели, но не все. Отец работал в мясном магазине, рубил мясо. А если говорить о том, как мы смотрели в 90-е на Клинцы, то моему поколению не нравилось вообще все! Нам не нравилось, что город провинциальный. Хотя если сравнивать те Клинцы и сегодняшние, то тогда в городе кипела жизнь. Еще нам не нравилось, что в Новозыбкове делают парки и скверы, а у нас ничего не строят. Но тогда мы не замечали, что многое делается для сохранения исторического облика города. В целом для моего поколения стремление уехать в большой город было само собой разумеющимся.

— Техникум ты окончил в 2000 году, а вуз — в 2007-ом. Между ними была еще армия?
— Нет, это были два года работы. Техникум я окончил без «троек». По существовавшей тогда системе с такими оценками выпускники техникума поступали в Московскую текстильную академию имени А.Н. Косыгина сразу на третий курс. Так было много лет, включая тот курс, который был на год старше меня. Но мое замечательное «везение» сработало на всю параллель. Академия перешла на новую программу, а техникум упустил этот момент. И весь наш курс не направили в академию. Поступать можно было, но только на первый курс. Но я как-то не был готов к такому повороту, решил идти в армию, но меня не взяли. В нашем военкомате я прошел медкомиссию, но в Брянске мне сказали, чтобы ехал и подлечился. Друзья ушли в армию, я решил работать. Сначала работал на автокрановом, потом на Калинзаводе.

— Возможно, ты делал тот кран, который потом участвовалал в строительстве дворца под Геленджиком…
— Вряд ли. Тот кран, к которому я точил детали, наверное, сломался. Я плохо работал. Если что-то надо придумать, то это ко мне, а по части работы руками я, увы, не великий мастер. И все же потом работал по специальности помощником мастера на ткацких станках, на которых делали мешковину из полипропиленовых нитей. Между работой на заводах в Клинцах успел съездить в Москву, строил комплекс «Алые паруса». А потом и вовсе застрял там на месяц без жилья и денег. В 2001 году мы поехали на стройку в Москву вместе с отцом. Но тогда часто людей обманывали. За два месяца мы поняли, что надо искать что-то другое. Уволились и ждали зарплату, которую обещали отдать со дня на день. Через пару дней я решил на оставшуюся мелочь сходить в Третьяковку. Получил массу впечатлений, но, оказалось, что пока меня не было, выдали деньги. Бате заплатили, а мою зарплату ему не отдали. Мы подумали, что завтра-послезавтра отдадут и мне, поэтому решили, что отец поедет в Клинцы.

— Где вы там жили?
— Сначала нас поселили в гостиницу, а потом перевезли в бараки. После увольнения меня сразу не выселили из бараков. Но после отъезда отца деньги мне не отдали, через неделю пришлось выселяться из бараков. Я ночевал на стройке. Фактически перешел в состояние бомжевания. За этот период научился многим интересным вещам, ничего незаконного, к слову! Можно было прожить, собирая бутылки, помогая на разгрузке возле магазина, в общем, выживал, как мог. Каждый день ходил за зарплатой, но мне ее не отдавали.

— Как все разрешилось?
— Добраться из Москвы до Клинцов можно было и без денег, тогда еще не было турникетов на электричках. Но я пошел на принцип, не хотел уезжать без заработанного. Через три недели все же получил деньги и вернулся в Клинцы. Тогда я пропустил самый главный рок-фестиваль за всю историю Клинцов. Он прошел как раз в этот мой московский период. Я начал чувствовать, что мир, в котором я живу, разваливается на части, в 2002 году поехал в Брянск.

— Как могло получиться, что техник-механик решил поступить в Брянский госуниверситет на филологический факультет?
— Продолжать техническое образование мне было скучно. А свое гуманитарное образование я только начал — первый раз попал в музей в 20 лет. В БГУ поступал на журналистику и факультет начальных классов. Сдавал шесть экзаменов. На специальность «журналистика» я не прошел, но полученные баллы позволили мне пойти на специальность «русский язык и литература». Первый год жил в общежитии. После первого курса из общежития меня попросили, хотя ничего криминального мы не делали. Они думали, что я буду серьезным парнем, я ведь старше всех однокурсников на четыре года, а приехал неформал из Клинцов в синем пальто, малиновом шарфе и с крашеными волосами. После первого курса я женился, поэтому, когда меня попросили съехать из общежития, то не сопротивлялся. Хотя формального повода выгнать меня у них не было. Более того, я решил бросить институт и пойти работать.

— Где познакомился с женой?
— Жена у меня из Почепа. Со Светой мы познакомились в поезде. Она училась в Брянском музыкальном училище. Потом она еще выучилась на режиссера массовых праздников в Институте культуры в Орле. Через несколько дней после знакомства мы стали встречаться, а через пару месяцев я заявил маме, что женюсь. Первое время мы жили друг у друга в общежитии. Когда я решил бросить вуз, то мы поехали к ее родителям в Почеп. Там тоже пожили какое-то время. Потом вернулись в Брянск, я решил окончить вуз. Через полгода сняли квартиру, а через год у нас родилась первая дочка. Далее я очно учился, а жена моя тащила все на своих плечах. Родители тоже помогали доучиться, за что им большое спасибо.

— Чем запомнились студенческие годы?
— Там можно было найти интересных людей. Институтское образование дает умение учиться самому. В БГУ нас учили методике самообучения, обращению с источниками, научной работе. К третьему курсу я понял, что не хочу быть учителем, хотя практика в школе мне нравилась. Я вообще люблю детей, мне было легко работать и с младшими классами, и со старшими. Но педколлектив — это очень некомфортная среда. Мне нравилось заниматься исследовательской работой, диплом у меня был по русскому языку: «Заимствованная лексика у Тютчева и Пушкина: сравнительный анализ». Я перечитал все произведения этих авторов. Но в дипломе у меня есть «тройки», например, по английскому языку, потому что я не пришел на экзамен.

Продолжение
в следующем номере

Жора КОСТАКЕВИЧ
Фото из архива Андрея
Бондаренко